Искусственные ужасы - Борис Хантаев

– М-мы з-з-знакомы? – заикаясь, спросил таксист.

– В какой-то степени, Деррик, ты знал меня всегда. А я всегда знал тебя. Мне искренне жаль, что ты променял своё бессмертие на жизнь обывателя. Ты помнишь что-нибудь из своих стихов? Расскажи мне, и я сохраню тебе жизнь.

Деррик стал лихорадочно копаться в голове, пытаясь вытащить из памяти хоть что-то. Ничего не выходило. Он слишком давно писал стихи, ещё будучи двадцатилетним юношей. И тогда у него действительно неплохо получалось, но отец сказал, что поэт не сможет прокормить семью, и юноша забросил это дело. Хотя именно сейчас пожалел, что послушался родителя.

– Я н-не по-помню, – сквозь обуявший его страх признался он. – По-пожалуйста, не уби-би-вайте меня.

– Жаль, твои стихи были прекрасны, – покачал головой незнакомец. – Мне почему-то вспомнился один отрывок, сейчас он будет кстати:

«И свет, что озарял мой путь,

Уходит в пелену всей тьмы;

Рабом рождённый утонуть,

Я должен был уйти.

Но жажда жизни не даёт покоя наяву,

Я как мертвец с живой душой

по миру всё брожу».

Закончил он голосом глубоким и звучным, а лицо Деррика исказила гримаса боли. Он не издал ни звука, сердце просто остановилось.

– Прощай, Деррик. Тебя ждёт бесконечное ничто. А мне пора выдвигаться – двое молодых художников уже заждались меня.

* * *

Павел улетел на следующий день. Они даже толком не попрощались, и от этого на душе было неспокойно. Он, конечно, писал ей каждый день. Интересовался её успехами и рассказывал про свои. А она всё равно не находила себе места. Ещё и кольцо, лежавшее в подаренной им коробочке. Красивое, изящное, с фигурным кастом в виде знака бесконечности, идеально севшее на её аккуратный пальчик. Аня несколько раз примеряла его. Смотрела, как переливаются камушки на свету. Улыбалась несколько секунд, а потом снимала и прятала. Как и своё счастье, которое казалось ей сейчас таким неуместным и даже неправильным. Ведь Павел где-то там рискует жизнью, а она ничего не может изменить. Мысли о том, что, возможно, она позволила жениху отправиться на верную смерть, посещали её время от времени. Да, их отношения в последние месяцы стали ухудшаться, но теперь это казалось таким неважным. И Аня жалела, что не успела сказать ему всё, что так бередило её душу теперь.

Она не рассказала про кольцо даже тёте, ведь тогда бы появились вопросы, а отвечать на них было выше её сил. Тем более что она опасалась впутать и её в эту чертовщину. Достаточно того, что Павел, как благородный рыцарь, кинулся её спасать. Тётка вообще, узнай про всё, сошла бы с ума от беспокойства.

И всё же дурные мысли, как стая воронов, кружили над её головой. Каждый раз, подходя к мольберту, она не чувствовала ни сил, ни желания продолжать всё это. Руки её не слушались, в глазах то и дело темнело, дыхание сбивалось, словно она не рисовала, а жила в вечном побеге, где промедление равносильно смерти. И для неё это давно перестало быть метафорой. Аня не сдавалась, хотя уже была близка к этому.

К тому же кошмары продолжали преследовать её. Стоило голове коснуться подушки, и мир терял свои очертания, а сон становился таким реальным, что это сводило с ума. Всё чаще Аня просыпалась с мокрым от слёз лицом и отчаянно колотящимся сердцем. В такие моменты её накрывало так сильно, что во вторую ночь после отъезда Павла руки сами потянулись к телефону и набрали номер Богдана. Она не надеялась, что он примет вызов, ведь часы показывали три часа ночи, но Богдан ответил. Видимо, его тоже одолевали кошмары. Они проговорили почти два с половиной часа. Больше, чем за всё время знакомства. Простой разговор отвлекал на время от переживаний и страхов, и когда они распрощались, ей стало намного легче. Хотя в эту ночь она так больше и не уснула.

На следующий день ничего не изменилось. Аня по-прежнему стояла перед мольбертом и силилась понять, отчего ей не удаётся совладать со своими чувствами и мыслями. Почему она вкладывала столько сил в каждую линию, будто не рисовала на полотне, а высекала этот образ из камня. Ей бы злиться или плакать от досады, но сил на какие-либо эмоции просто не осталось. Слабость в теле от недостатка сна и плохого аппетита истощила все ресурсы, хотя она себе в этом так и не смогла признаться. Аня была опустошена, но знала, что доведёт эту работу до конца, даже если больше никогда не сможет рисовать как прежде.

Раздался тихий стук и послышался голос тёти за дверью: «Анечка, открой». Она подошла к двери и приоткрыла её, высунув голову. Последнее время Аня запирала комнату на щеколду. Не хотела, чтобы кто-то увидел образ Роберта, в особенности её тётя.

– У тебя всё хорошо, милая? – спросили её очень мягко, но она всё равно уловила тревожные нотки в голосе.

Аня хотела было ответить, но осеклась, прекрасно понимая, что не может сказать всей правды, иначе будет только хуже. Кто бы знал, как ей хотелось поделиться переживаниями. Рассказать про Богдана, что стал ей ближе после вчерашнего разговора. Ведь она чувствовала его настроение и перенимала горечь утраты, которая была ей так знакома. Про отлёт Павла ради спасения её жизни и про сны, что давно превратились из приятных в ужасные.

– Да… точнее, нет. – Не это она хотела сказать, выходя из комнаты и затворяя за собой дверь, но слова сами сорвались с языка. – Это всё заказ на портрет. Никак не могу его закончить.

Аня прикусила губу от сожаления и досады, что не смогла сдержаться. С другой стороны, она поделилась почти обыденной проблемой. Ведь творцам так важна поддержка, когда муза покидает. Хоть дело было далеко не в мифической бестии, а куда более серьёзной проблеме. Она надеялась, что тётя этого не заметит.

– Ох, милая! – Серые глаза, так похожие на отцовские, были внимательны, будто тётя силилась увидеть самое важное. А потом пухлые руки притянули Аню к себе и крепко обняли. Она положила голову тёте на плечо и прикрыла глаза. Так они стояли какое-то время.

Когда тётя Света разомкнула объятья, Аня заметила, как её пухлое лицо, обрамлённое светлыми волосами, погрустнело, а тоненькие брови собрались к переносице, словно она что-то вспомнила, но всё ещё сомневалась, стоит ли говорить. Наконец из груди вырвался вздох, и она снова посмотрела на Аню.

– Знаешь, родная,