Вызов Хроноса - Ирина Малаховская-Пен

кровь. А у них – у неё, Надя теперь была одна такая, – всё как-то уж слишком стрёмно. Два раза в год, на целые сутки, она лишается рассудка и не может себя контролировать. В памяти об этих кошмарных днях остаётся только дикий голод и боль от оберегов, которыми люди обвешивают свои дома, не давая ей войти и покормиться. И этот вопрос, которым Надя не задавалась раньше, – может, потому что была не одна такая, – так и висит в пространстве, и никуда не денется. Кто она? Или что?

– Костя, ты чего так смотришь на меня?

– Пытаюсь понять… что в тебе изменилось.

– Я тебе и так скажу. Прическа и макияж.

– Что? – обалдело спросил Соболев.

– Ты слышал, что.

– Ясно. Тут темно. Твой макияж не видно совсем. Но что-то в тебе и правда поменялось.

Надя подумала, что может прямо сейчас убить Соболева, а он потом воскреснет, и никогда не выберется отсюда. И тогда тот, второй, который помогал Соболеву, придет в Позднее, искать своего друга. Надя даже толком не знала, кто он, но была уверена в существовании Костиного подельника. Она сама лично год назад глушила рацию, которая была у Соболева для связи с товарищем.

Убивать его нельзя… Марк озвереет от таких художеств. Да, Белов прав, Наде старший по деревне на один зубок, но девушка помнила, как, оставшись вдвоём, они с Марком начали всё сначала. Расчищали пепелище, таскали доски, строили первый дом. Жили какое-то время под одной крышей, пока строили второй. И вовсе не в сентиментальности тут было дело. Просто Марк умудрился выжить в такой ситуации. Почуял неладное и спас свою шкуру. Да, она тоже была единственной уцелевшей. Единственной из своих. Но она уже давно и не была живой. А вот то, как спасся Марк, было не чем иным, как выживаемостью. Надя была уверена, что далеко не у всех людей имеется такая способность. Да что там не у всех! У единиц только и есть она. Таких людей нельзя сбрасывать со счетов, игнорировать. И уж тем более негоже закусывать ими забавы ради.

– Пойдём ко мне, – неожиданно предложила Надя Соболеву. – Тут нас рано или поздно заметят. Кому-нибудь захочется прогуляться, не дай бог. Через пару часов также тихо выйдешь отсюда.

– Пойдём, – согласился Костя. – У тебя свой дом?

– Ну… так. Небольшой. Но свой, да. Родителей-то у меня больше нет.

Она сказала это абсолютно нейтрально, но у Кости по спине пробежал холодок. Вот же чёрт! Ведь это именно он спалил к чертям прошлую версию Позднего, тут же и были Надины родители. Вместе с остальными – Соболев даже не успел со всеми познакомиться. Но народу было много. Тридцать домов. Живых людей. Ему стало нехорошо. Он вдруг посмотрел на свой поступок под каким-то другим углом. Да, эти люди не хотели уходить из своего странного места, держались за бессмертие, готовы были ради этого сосуществовать рядом с опасными чудовищами, но заслужили ли они такую смерть?

Соболев почувствовал страх. Зачем Надя ведет его к себе? Но ведь не идти-то он не мог! Соболеву казалось, что если Надя ему сейчас велит повеситься на дереве, он тут же это сделает. Повесится. Причем на собственных шнурках. Неожиданно для самого себя Костя схватил девушку за руку. Надя обернулась – она шла чуть впереди, вела, показывала дорогу:

– Что такое?

– Прости меня!

– За что?

– Да за всё! И за деревню, и за родителей…

– Кость, не надо…

– Да погоди! Я ведь серьёзно. Я знаю, что ты что-то наколдовала… приворожила меня – я не дурак, вижу, чувствую. Да, иначе бы я не пришёл… ты говорила о помощи. Но этот ваш колдун, он приходил ко мне. Нёс какую-то чушь. Это всё маловероятно. Да что там, невозможно просто. Но я говорю сейчас «прости» не потому, что не могу бороться с тягой к тебе, и не потому, что боюсь. Я искренне прошу, Надь! Прости меня… если за это можно простить, конечно.

Она вздохнула и сделала шаг в его сторону. Соболеву захотелось зажмуриться от смеси волнения и страха, но он не шелохнулся. Надя потянулась к его уху и шепнула:

– Костя, давай не здесь, а? Сюда сейчас вся деревня сбежится, на извинения твои.

А! Так вот почему она говорила: не надо. Ну он и кретин, в самом деле. Встал посреди села и кается. Так ведь и правда недолго до беды. Он покивал и молча пошёл вслед за Надей. Её дом стоял с краю. Небольшой, с крылечком в три ступеньки. Дверь не скрипнула – видимо, потому, что была новой. Всё было новым, а ощущения почему-то старыми. Надя повернулась к нему, потянулась, чтобы запереть замок, и оказалась в объятиях Соболева. А дальше всё случилось само собой. Оказалось, что им не нужно было привыкать по новой, или начинать сначала. Всё было так, будто Соболев уехал в поселок по делам, а Надя в ожидании его жарила оладьи.

Пару раз разум шепнул в голове у Соболева, что девушка-то неживая, а Константин – гнусный некрофил, как уже и было о нём не однажды сказано. Но он так цыкнул на эту, здравую, в общем-то, мысль, что она с визгом забилась в самый дальний угол. После чего Соболев уже ни о чём не думал, только чувствовал: шёлк Надиных волос на плечах, её ладони на своём затылке, странно тёплую кожу для того, у кого не бьётся сердце, и бездну. Ту самую. В которую он проваливался только с Надей. Почему – Соболев и сам не понимал.

После того, как всё закончилось, Надя проворчала, надевая свитер:

– Идиотизм какой-то! Я думала, мы поговорим.

– Куда ты? – Костя взял её за руку и потянул на себя.

Она не поддалась. Встала, оделась, кинула Соболеву его вещи.

– Одевайся. И надо тебя отсюда выводить. Слушай, в двух словах: у меня есть информация. Точнее, наводка. Пока Белов встречался с тобой в городе, я покопалась у него в книжках. Он почуять не может, что я лазила, энергетики от меня ноль.

– Как ты вообще попала к нему в дом?

– Это не твоё дело.

Соболев почувствовал укол ревности, а Надя продолжила:

– У него в самом старом гримуаре есть картинка. Я срисовала, как смогла.

Соболев посмотрел на рисунок. И на подпись: «Κρόνος».