Операция Патагония - Уильям Микл

Они направились на запад, держась ближе к городской стене. Дэвис вспомнил вид, открывавшийся ему ранее с башни: загон для ленивцев находился примерно на четверть мили дальше к западу от края руин; чтобы уложиться в график, им приходилось быстро идти по неровной местности, и его ребра начали кричать от боли при каждом толчке рюкзака, ударяющегося о спину и плечи.

Альварес первым добрался до стены загона, и как только Дэвис догнал его, его повалили на землю. Лейтенант приложил палец к губам, а затем указал на восток. Едва различимый в темноте, один из молодых гигантов сидел на куче камней; очевидно, он присматривал за стадом ленивцев, которые паслись группой на участке, поросшем вереском, примерно в двадцати ярдах от него.

Дэвис взглянул на часы. До истечения срока, установленного капитаном, оставалось две минуты. Что бы ни предстояло сделать, делать это нужно было быстро. Альварес, очевидно, думал точно так же. Он осторожно положил винтовку, следя за тем, чтобы она не зацепилась за камни, и вытащил из ножен на бедре длинный, угрожающе выглядящий клинок. Он показал его Дэвису и жестом дал понять, что попытается обойти пастуха сзади. Дэвис понимал, что это будет рискованным предприятием; времени на тщательную маскировку не хватало, но другого выхода он не видел. Он кивнул, и Альварес, не дожидаясь ответа, двинулся в путь и быстро скрылся в тени.

До истечения срока, установленного капитаном, оставалась минута.

-Бэнкс-

Бэнкс стоял на краю ущелья, вглядываясь в зубчатые вершины ледяной равнины. Он вдвое быстрее обычного взобрался по склону, прорвавшись сквозь туманный инверсионный слой в резкий ветер, свистевший по плато с юга под звездным небом. Он знал, что ветер снова донесет его запах до медведя, но он уже несколько минут находился здесь, а зверя, от которого зависел его план, нигде не было видно.

Он сошел с края и осторожно вошел в ближайший из ледяных проходов. Он знал, что оставляет себя уязвимым для атаки сверху, но это был лишь еще один риск из многих, а осторожность здесь не помогла бы.

- Иди и возьми меня, ублюдок, - прошептал он и издал звук, который, как он надеялся, напоминал стон заблудившегося, раненого зверя.

Ответа не последовало. Он прошел глубже в проход и снова застонал, на этот раз громче и выше по тону.

Он услышал это раньше, чем увидел: треск льда, разломляющегося под тяжестью, где-то недалеко впереди него, и снова - похоже, кто-то сделал шаг в его сторону.

- Вот я, - сказал он и снова застонал, так громко, как только осмелился.

Затем он почувствовал запах: влажную шерсть и зловоние его дыхания; гнилостный запах старого мяса. Он сделал шаг назад и услышал в ответ треск льда впереди себя, когда он, следуя за его движением, сам сделал шаг. Он по-прежнему не мог его разглядеть, но теперь не сомневался, что за ним следят.

Он сделал еще один шаг назад. Медведь продолжал следовать за ним. Запах усилился, и теперь ему показалось, что он почти может разглядеть его - темную тень не дальше чем в десяти ярдах. Он слышал, как он дышит, даже несмотря на ветер, - грубое урчание, словно в его груди что-то сломано.

- Ну давай же, - сказал он, отступая еще на шаг. - Давай разберемся.

Медведь делал два шага на каждый его, и этого было достаточно, чтобы подтолкнуть Бэнкса к действию. Он развернулся и бросился к краю долины, слыша, как за его спиной трескается и ломается лед, когда медведь наконец набрал скорость. Он привлек его внимание. Теперь предстояла самая сложная часть.

Он достиг края долины, не сбавляя бега, и понял, что времени на медленный спуск сквозь туман нет; медведь был уже настолько близко, что он чувствовал вибрацию от его приближения в земле под ногами. Единственный выбор заключался в том, чтобы позволить медведю схватить его или рискнуть, совершив прыжок веры. Вера никогда не была его сильной стороной, но это было лучше, чем смерть в челюстях зверя. Он добежал до края и прыгнул. Не знал, показалось ли ему это или нет, но ему показалось, что он почувствовал рывок за спиной, словно зубы едва не схватили его, и за его спиной раздался отчетливый крик ярости, когда он падал сквозь инверсионный слой.

Через секунду он вынырнул в чистый воздух, увидел, что земля приближается к нему слишком быстро, и едва успел перевернуться, как это делают парашютисты при приземлении. Затем он стал катиться и кувыркаться по склону, и его скорость замедлилась только тогда, когда он наткнулся на кучу почти свежего навоза, который тут же покрыл его от колен до груди, а зловоние было почти невыносимым.

Высоко над головой медведь зарычал, и когда Бэнкс, несколько неуверенно, поднялся на ноги, он оглянулся и увидел, как из тумана вырисовывается темная тень огромного тела, направляющаяся прямо на него.

Он перевел взгляд в сторону загона для ленивцев и сначала нерешительно, а затем, по мере приближения медведя, все решительнее побежал.

Медведь погнался за ним, громко рыча.

-Дэвис-

Пока аргентинец обходил пастуха, Дэвис направился в другую сторону, чтобы обойти лохматые кучи ленивцев. Один из них поднял на него глаза, не проявил ни малейшего интереса и сразу же вернулся к своим травам.

Дэвис посмотрел на часы: десять секунд. Ему оставалось только надеяться, что Альварес занял свою позицию. Но потом все это уже не имело значения. По всей долине разнесся громкий рык. Ленивцы вздрогнули, словно их ударили электрошокером, и сбились в кучу. Дэвис увидел, как пастух поднялся и поднес руки ко рту - слишком человеческий знак того, что он собирается закричать; нож Альвареса остановил его прямо в горле. Где-то на склонах зарычал медведь. Стадо ленивцев сбилось в еще более плотную кучу. Дэвису нужно было быстро что-то предпринять. Он воспользовался единственной возможностью, которая пришла ему в голову. Он подошел к ленивцам, ударил ближайшего из них так сильно, как только мог, и без слов закричал во всю силу.

К его полному удивлению, это сработало. Как один, звери развернулись и устремились к прочным деревянным воротам на восточном конце загона. В их обычном состоянии покорности ворота никогда не рисковали быть прорванными, но сейчас звери были в исступлении от страха. Они ринулись вперед и проломили ворота, словно дерево было не более чем