Другие миры кроме этого - Стивен Кинг

3

Волна головокружения накатывает на него, и на мгновение он словно раздваивается

(как близнецы Дестри, как Плазум)

и теряет представление о том, где находится и даже кто он. Это не совсем в новинку; жизнь его кажется столь же изменчивой и непокорной, как и вода перед его взором. Но сейчас все ощущается иначе, будто он соприкасается с другим собой, живущим в другом мире. Что звучит совсем не так глупо, как кажется. Его мать, Лили Кавано, актриса, которую ее не слишком внушительная армия поклонников окрестила Королевой би-фильмов, возила его по всему свету, переезжая с места на место

(из мира в мир)

но что двигало самой матерью? Что превратило их в беглецов, прячущихся от Моргана Слоута, компаньона ее покойного мужа? И откуда чувство, будто его, Джека, забросило сюда из совершенно иного мира?

«Диссоциация, — произносит в его голове голос дружка Ричарда, которого Джек иногда мысленно величал Рациональным Ричардом. — Штука неприятная, но вполне обычная. В твой мозг поступают гормоны, характерные для подросткового возраста. Отсюда и побочные эффекты вроде беспричинного гнева и тоски. А еще — ощущение чуждости. Будто тебя выталкивает из собственного тела или ты становишься кем-то другим».

Возникает другой вопрос, более практического свойства: почему у него на плече висит небольшой замшевый мешочек на шнурке

(его гунна)

когда он уверен, что там должно быть что-то другое?

Мальчик снимает мешочек с плеча, на миг увидев на его месте плечевую кобуpу. Моргает, прогоняя видение, тянет за шнурок, открывая горловину мешочка, и заглядывает внутрь. Там лежит небольшая коробочка, перевязанная бечевкой — вдоль и поперек. Он вспоминает женщину

(Мэри)

которая накрывает своей ладонью руку мужчины и говорит ему: «Нет. Не сейчас». Но никакой женщины рядом нет, да и взрослым мужчиной

(копписменом)

он станет еще очень нескоро, так что это точно не может быть он сам. Мальчик развязывает одну бечевку, затем другую. Открывает коробочку. На внутренней стороне крышки аккуратно выведены печатными буквами два слова «СЕЧЕШЬ ФИШКУ?»

— Пэй, — произносит он, сам не зная почему.

Пей что? Пей до дна? Пейзаж? Пейджер? Прицепился как репей?

Никакого понятия. Просто диссоциация, просто гормоны, странное эхо жизни, которую он никогда не жил, туманные картины мира, наполненного магией и таинственными артефактами. Это все нереально, и потому растает, как тают сны, но что делать с содержимым этой коробочки?

Стеклянный шар на подставке. У его матери был такой же, с миниатюрным силуэтом Нью-Йорка внутри, но в этом прячется городок, выстроенный на спускающихся уступами террасах из розового камня, на самом краю нарисованного моря. По воде скользят лодки с парусами самых разных цветов. Стоит встряхнуть вещицу, и нарисованная вода словно приходит в движение.

Он поднимает шар повыше, и серый свет дня придает ему волшебное сияние. Мальчик почти верит, что видит

(букку)

повозку, катящуюся по

(Параду)

покатому спуску, связывающему между собой все ярусы городка. Но это была всего лишь очередная фантазия, или диссоциация, или знатный гормональный всплеск.

Джек смотрит вдоль пустынного пляжа налево. В той стороне раскинулся парк аттракционов «Аркадия», что шумит и грохочет от Дня поминовения до Дня труда. Сейчас он замер, тихий и пустой, точно сердце в промежутке между ударами. Где-то там, в парке, копается в очередном механизме его новый друг Спиди Паркер, но думать о Спиди сейчас Джек не может. Со Спиди все путем. С матерью — нет. Ему нужно проведать ее, убедиться, что она

(не лежит мертвой на диване с окурком сигареты «Герберт Тарейтон» в остывающих пальцах)

на ногах и занята делами. Он собирается было сунуть таинственный шар обратно в коробку и убрать в замшевый мешочек на шнурке

(похоже, подобрал его на пляже и почему-то позабыл об этом)

и переворачивает его донышком вверх. На обратной стороне теми же печатными буквами выведено всего одно слово: КА.

Он кладет пресс-папье обратно в мешочек на шнурке, сует мешочек в карман и припускает бегом с гибкой, бездумной мальчишеской быстротой, проведать свою мать.

Колесо крутится, и мы все говорим: «спасибо, сэй».

19 октября 2024 года — 23 ноября 2025 года

Послесловие автора

26 октября 2013 года я получил письмо от моего друга и соавтора по «Талисману» и «Черному дому». Оно начиналось так:

Дорогой Стив,

В прошлом году я купил один очень атмосферный, навевающий жуть фотоальбом «Красноголовый дятел» (уже само название мне показалось великолепным). В нем содержались фотографии мест и вещей, но только не людей, связанных с преступлениями Чарльза Старкуэзера и Кэрил Энн Фьюгейт: заднее сиденье их машины, содержимое их карманов, списки, которые они составляли, места, имевшие к ним отношение. Потрясающая вещь. А потом я его потерял — прямо у себя дома!

Но я начал размышлять… а что, если череда жестоких, ничем не мотивированных преступлений совершится на Дальних Окраинах Долин? Совсем молодой человек, возможно, даже парочка, примутся убивать людей, вселяться в их дома, сжирать все их запасы, грабить местные рынки, а затем поедут к месту следующего преступления… а полиция станет ходить кругами. Джек начнет проявлять беспокойство, он ведь скучает по своей жизни в другом мире, даже по своей работе, и когда его попросят помочь, расследование захватит его с головой.

Питер потерял «Красноголового дятла» (авторства Кристиана Паттерсона), а я потерял его электронное письмо, которое в конечном итоге нашлось благодаря одному исследователю из Бельгии по имени Винсент Нейт. Доктор Нейт откопал его в архиве Питера.

Я был уверен, что сумею найти оригинал потерянного письма у Питера. В нем подробно расписывалось множество сюжетных идей, а в качестве главного злодея всей истории предлагался Ричард Слоут, но я в то время как раз писал продолжение «Сияния» («Доктор Сон») и не имел ни малейшей возможности заниматься завершением трилогии о Талисмане. То, что ей требовался финальный том, было очевидно, ведь «Черный дом» (Т2) заканчивается на самом интересном месте: Джек, хоть и исцелившийся в Долинах, может возвращаться в Америку лишь на короткое время, иначе заболеет и умрет.

Я знал, что книгу необходимо написать, но думал — как и все мы думаем, — «и будет время, будет время»[56]. Отчасти в этом крылось простое желание снова поработать вместе с моим другом. Отчасти — понимание того, что книга выйдет захватывающей, ведь Питер был блестящим прозаиком-стилистом, обладавшим редчайшим даром — чуткостью поэта