Немые муляжи - Влад Райбер

скорости, чтобы увернуться от других скоростных захватов. Конечности уже летели, чтобы отрезать руки и перерубить горло. Огромные кукольные глаза поглощали меня. Это могло стать последним мгновением жизни…

Но Эл вовремя дёрнула меня за шиворот, и я упал в траву. Клешни не попали в цель. Многорукой кукле нужна была секунда, чтобы приготовиться к новой атаке. Девушка воспользовалась этим и ударила её в открытый живот.

Когда я поднялся с травы, кукла уже умирала. Её многочисленные конечности беспорядочно дёргались и отваливались, голова шаталась на тонкой шее. Волосы, похожие на парик, слезали с черепа вместе с кожей.

Все муляжи бессильны против Эл, но так опасны для людей. Я вспомнил о частях тела, которые нашли в пятидесяти урнах парка, и представил, что это существо сделало с той женщиной. Оно могло разрезать её за считанные мгновения, а потом долго таскать по кусочку в разные урны и каждый заворачивать в мусор.

Монстры не слишком умны, но изобретательны. Они стараются скрывать следы своих кровавых дел.

– Даже и не знаю, сколько раз мог умереть в этом месяце! – сказал я, глядя, как чудовище превращается в липкую массу – растекается, а затем впитывается в землю.

– Работаешь, не жалея себя. Это мне в тебе нравится! – Эл встряхнула нож и убрала в карман толстовки. – Но всё же: будь осторожнее. Ты мне ещё нужен.

– Девочка… – послышался удивлённый шёпот.

– Опять этот бродяга! – брезгливо сказала моя подруга.

Тот бородатый мужчина в изодранном пальто стоял у фонаря и глядел на нас. Судя по всему, он видел, как на меня напал муляж и Эллина его прикончила.

– Эй! Я знаю, кто ты! – закричал он девушке. – Я был таким же, как ты! Я тот, кто остановил вторжение! Вот, посмотри!

Бродяга достал что-то из внутреннего кармана пальто и поднял над головой. Это была рогатка – самодельное метательное оружие.

Марат – бывший носитель функции второго поколения.

Он говорил и задыхался, пытался объяснить, что понимает происходящее:

– Муляжи! Я убил каждого! Я помню это!

Я думал, что Эл разделит моё удивление: если он говорил правду, значит, перед нами стоял тот, кто остановил прошлое вторжение. Но девушка никак не поменялась в лице. Ей не было дела до своего предшественника.

– Пойдём, – сказала она мне.

Он убивал чудовищ, спасал людей, а теперь для всех этот мужчина просто косматый бродяга в драном пальто. Он был функцией и не забыл об этом. Получается, Эллина тоже всё будет помнить, когда снова станет собой.

Мы покидали парк, а тот бродяга продолжал кричать нам в спины. На этот раз он обращался ко мне:

– Я потерял друга! Он помогал мне! И погиб! Из-за… из-за меня! Слышишь, парень? Не ходи с ней!

Сухарь

Бездушный камень, булыжник, сухарь. Так мама называла отца. Он всегда был чёрствым и не выносил эмоций. Злость, грусть, даже радость – всё казалось ему лишним.

Он просил меня вести себя потише, если я вдруг смеялся, и всегда стыдил за слёзы. А когда мама высказывала претензии, отец закатывал глаза и произносил одни и те же фразы: «Почему ты так реагируешь?», «Ты не умеешь владеть собой», «Не устраивай мне сцены», «И это стоит того?».

Я с раннего детства слушал эти односторонние ссоры. Мама говорила папе, как разочарована в нём:

– Мне нравилось, что ты спокойный, но сейчас я вижу: ты не спокойный. Ты – бездушный камень.

Папа в ответ лишь морщился, вздыхал, опускал глаза в книгу или делал телевизор погромче.

– Помолчи. У меня от тебя голова болит, – жаловался он.

Отец упрекал мать в излишней чувствительности.

Я, как все дети, брал что-то от обоих родителей. Радовался, грустил, как мама. И отключал эмоции, как отец, когда было удобно. Казалось, это решает проблемы.

Помню то роковое утро: я слишком долго копался, собираясь в детский сад.

– Одевайся быстрее! Я на работу опоздаю, – нервно подгоняла мама.

Не выдержав напряжения, я вдруг сделал каменное лицо и спросил:

– Почему ты так реагируешь? Тебе не стыдно?

Мама присела на одно колено, посмотрела мне в лицо и сказала:

– Как ты можешь меня стыдить? Я взрослая, а ты ребёнок.

– Ты не умеешь владеть собой, – эти слова убили в ней всякую надежду.

И я потом годами проклинал себя за то, что тем утром решил «поиграть в папу».

Помню, как её веки задрожали, в глазах заблестели слёзы, и она прошептала:

– Господи, ты же весь в отца. Такой же холодный, как он.

Мама посчитала меня безнадёжным. В ту же минуту она поменяла планы и принялась собирать вещи.

Я не понимал, что происходит, поэтому просто стоял и смотрел.

Тут явился отец.

– И что это значит? – его слова звучали холодно и надменно.

– Я ухожу! – ответила она.

– Насовсем? – поинтересовался он.

– Да, насовсем, – мама хватала всё, что попадалось под руку, и пихала в спортивную сумку.

Моё сердце пустилось вскачь. Я был готов жизнь отдать, лишь бы она осталась, но был в таком шоке, что не смог выразить своих чувств. Наверное, мама и это приняла за равнодушие.

Когда она вышла в прихожую, отец кинул взгляд на меня и, словно только сейчас вспомнив о моём существовании, сказал:

– Подожди… А ребёнок?

– Я ухожу от вас обоих, – ответила мама. – Вы, как два камня. Камень большой и камень поменьше. Это невыносимо! У вас вообще есть души?

У меня она точно была. И эти слова разорвали её в клочья.

Хотелось кричать: «Мама! Не уходи!». Но я не смог выдавить хоть что-то из себя.

Дверь хлопнула. Я стоял посреди разбросанных вещей. Слёзы градом катились по щекам.

– Чего ты плачешь? – спросил отец.

– Ма-ма-мама ушла! – всхлипывал я.

– У-у-у-ух… – вздохнул папа и ушёл на кухню.

Знаю-знаю: он устал от слёз. У него никогда не хватало сил на чужое горе.

Так мы остались жить с ним вдвоём. Отец был ответственный сухарь. А может, ему просто не пришло в голову, что можно отказаться от родительских прав и сдать сына в детский дом.

Его жизнь стала сложнее, но он почти не жаловался. Кормил, одевал, покупал игрушки, водил в детский сад. Делал всё, как надо, но не проявлял ко мне интереса.

Я был для отца чем-то вроде домашнего растения, которое досталось ему против воли: «поливал, удобрял, пересаживал, протирал листья». А что ещё с него спросить? Он делал всё возможное.