Мизгирь - Елена Ликина

— Так и не вышла? — посочувствовала Дуня мельнику. Терять близких всегда очень тяжело, а когда они вдобавок становятся нечистью — жутко.

— Не. Память у утоплых с годами стирается. Пока я мельницу ладил, много времени ушло. Я и полотно притопил — думал, хоть так вспомнит. Да все зря.

— Притопили! — такого Дуня не ожидала и немного расстроилась. Но решение, как всегда, пришло мгновенно — она сама отправится за полотном! Пусть и на дно. Ничего, справится. Найдет прабабку, попросит у нее полотно и заодно передаст привет от правнука и заберет его топор.

— Хорошо бы, матушка, да нельзя тебе к водовику! — посетовал мельник, когда она озвучила свой самонадеянный план. — А ежели он в сговоре с мизгирьком? Да и без сговора… И топора не вернет, и тебя не отпустит, невестой своей сделает! А чтобы не сбежала — придушит сперва.

От подобной перспективы Дунин пыл поугас, но намерение вызволить мельников топор и получить паутинную шаль никуда не делось.

А что, если попытаться обхитрить водяного? И вместо настоящего человека отправить ему обряженное в одежду пугало?

Епимах Василич отверг и эту идею:

— Водовик, матушка, не дурак! Что он — не отличит человека от пугалка?

— Сразу — не отличит! Я на пугало морок наброшу. А когда топор вам вернем — он больше не решится бузить. И меня не тронет. Побоится топора!

— Да ты, что же — решила, таки, к нему⁈

— У меня нет выбора. Паутинное полотно может скрыть меня от мизгиря. Он меня уже почувствовал и позвал… Мог и на мельницу явиться…

— На мельницу — не мог. Сохранилась кое-какая защита. Да и ты постаралась, поставила. Подвий на меня у воды налетел, в доме не достал бы. — мельник покосился на Дуню — Стало быть все решила, ведемушка?

Дуня кивнула.

— Тогда пойдем в сарай. Сено подгребу для пугалки. А одежу из моей после отберешь. Какая пондравится.

В сарае было темновато, и Дуня не пошла дальше порога. Мельник же, подхватив вилы, принялся перетряхивать слежавшееся сено и бормотать «про коровку да курей, которых порастащили пока он бедовал».

— Ничо, сами вернут. Куда денутся. Моя мельница одна на всю округу. — Епимах Василич сгреб сено в стожок и обернулся на Дуню — хватит ли ей столько.

Дуня ответила, что хватит и попросила принести любые старые штаны и рубаху.

— Я тебе особенную принесу, с зашитым в подолу клоком. От черного козла шерсть мне одна зна́ткая туда вложила да накрепко приметала. Я в той рубахе мельницу запускал.

Пока мельник ходил за вещами, Дуня набила солому в валявшийся в сарае мешок, накрепко перевязала бечевой. Торчащие из прорех соломины походили на рожки, и Дуня призадумалась — не нарисовать ли еще и лицо? Но быстро отмела эту затею.

Когда мельник вернулся — утрамбовала солому в каждую из узких штанин, скатала подобие тулова, напялила поверх рубаху и перехватила в нескольких местах веревкой, навязав узлов. Приладив к тулову голову, полюбовалась на дело рук своих и приподняла чучело, пытаясь его посадить. Голова-мешок тут же съехала набок, но Дуня не стала её выправлять — решила, что для водяного сойдет и так.

Мельник наблюдал за процессом, не вмешиваясь, и лишь вздыхал. Но в конце все же не сдержался — выразил сомнение, что водовик удовлетворится этой жертвой. Настолько жалким и кривым получилось пугало.

Дуня смолчала. Побродив по сараю, нашла несколько куриных перьев и медленно стала водить ими по фигуре, начитывая по слогам наговор. Слова всплывали в голове безо всяких усилий, мгновенно составляясь в нужные фразы:

Отвод творю, заговариваю,

заговор читаю, наговариваю.

Пусть глаза явное не увидят,

Пусть его за мнимое примут.

Пусть перья дурман навеют.

Очи туманом переметут.

Слово сказано, дело слеплено,

Омороченным очам быть заповедано.

Крепко слово. Верно дело.

Аминь.

На последнем слове Дуня воткнула перья в прореху на мешке и плюнула туда же. Позади довольно подкрякнул мельник.

Дуня оглянулась и скомандовала:

— Епимах Василич, тащи его к реке.

— Под колесо лучше, матушка. Там, где омут.

— Давай под колесо, — разрешила Дуня и пошла вслед за мельником, бережно повлекшим на вытянутых руках соломенного уродца.

Опустив уродца на воду, Епимах Василич подтыкнул его подальше багром, и под колесом забурлило, загудело, закрутилось водоворотом и поглотило поднесенную водяному жертву.

Как только пугало кануло вниз, поверхность воды разгладилась. А потом с легким всплеском из нее выпрыгнул топор и шлепнулся мельнику под ноги.

К обмотанному водорослями топорищу налипли ракушки, полотно взялось ржавью. Епимах Василич рухнул возле топора на колени и истово что-то зашептал.

— Здравы будьте, добрые люди! — громкий веселый голос прозвучал так неожиданно, что Дуня подскочила и замерла, увидев на мосту, высокого крепкого незнакомца в джинсах и куртке.

Этого не может быть! Ей чудится, да? Она просто переколдовала, вот и мерещится всякое.

Или это мизгирь незаметно покопался у нее в голове и создал из лесных теней да невесомой паутины призрачного героя ее девичьих грез? В юности Дуня, как и многие девочки, придумала себе кумира. Идеал, о котором она и мечтать не решалась — просто восхищалась издали, раз за разом пересматривая старый фильм о лишнем дне первого месяца лета. Артист, играющий королевского менестреля, давно покинул этот мир, а в кадре он жил, страдал и танцевал так прекрасно и талантливо, как умеют это делать балетные. И вот теперь он смотрел на нее с моста и точно так же улыбался!

Бормотание позади умолкло. Мельник встал рядом с Дуней, выразительно поигрывая заново обретенным топором.

Блондина это нисколечко не смутило:

— Хорошо меня здесь встречают. Вчера — дубиной, нынче — топором. Нашли, значит? Это добрый знак!

Под угрожающее сопение Епимаха Василича и потрясенное Дунино молчание он приблизился, помахивая корзинкой, из которой выглядывал берестяной туесок и смахивающая на небрежно скрученное мочало куклеха.

Вблизи он оказался постарше, чем привиделось Дуне сначала. Стало ясно, что эффектный холодный блонд на волосах — вовсе не отличная работа профессионала, а ровная сплошная седина. А багровая отметина на щеке — рубец от давнего шрама.

Как он оказался здесь? Как смог перенестись в прошлое⁇ Откуда узнал про топор⁇

Первым нарушил молчание мельник. Обретя топор, он разительно изменился — плечи распрямились, в голосе зазвенела сталь. Нависнув над незнакомцем, он грозным