Мизгирь - Елена Ликина

— Меееченый… чего наааадо?.. зачем пришееел?

Монах счел необходимым поклониться и поглаживая привычно засаднивший шрам, передал водяному привет от мельника.

— Чтоб его раки разорвали! — недовольным котом фыркнул старикашка, перестав тянуть гласные. — Обманул меня, стервец! Подсунул в обмен на топор чучело из соломы!

Баба подвела его к камню, помогла усесться, подсунула под спину для удобства ком серых осклизлых водорослей.

— Чего зенки пялишь? Ослаб я после спячки. Давно жертв не получал. Ты вон тоже ничего не принес…

— Отчего же. Принес гостинец. — Монах выразительно тряхнул корзинкой, из которой торчала берестяная бутыль.

— Так давай! — водяной протянул перепончатые трехпалые ладони, но Монах быстро завел руку с корзинкой за спину.

— Позже, отец. Есть у меня к тебе вопросик.

Переданная в дар мельнику Агашкой березовица была настояна на хмелю и полыни, а донная нечисть не любила и боялась эту траву. Поэтому Монах решил придержать ее на всякий случай, поскольку водяному не доверял.

— Дразниться удумал? — негодующе взбулькнул старикашка. — Не погляжу, что меченый — напущу на тебя русалок!

Эта мысль, видимо, очень ему понравилась: заквакав лягушкой, водяной принялся шлепать по воде ладонями и подсвистывать.

Почти сразу, откликнувшись на зов хозяина, из-за водорослей потянулись русалки.

Они ничем не напоминали описанных в книгах и изображенных на картинах призрачных прекрасных дев: высокие и низкие, худые и толстые, со спутанными нечёсаными волосами все как одна имели рыхлую синюшную кожу и мертвые пустые глаза. Растянув в улыбке безгубые лягушачьи рты, русалки дружно повернулись к Монаху и завели бессловесную монотонную песнь. По мере того, как нарастал звук — усиливалась и боль, отдающаяся от шрама в голове.

— Уйми своих красавец, хозяин, — не выдержал Монах. — Не в опере же! И вообще — мне больше по нраву танцы.

— Будут и танцы! Они поведут, ты подхватишь. Кхе-хе-хе… — водяной почесался и махнул русалкам. — Потешьтесь, бабоньки. И меня потешьте. Давно ко мне людишки не попадали. Заскучал…

— Ты это прекрати, хозяин! — заподозрил неладное Монах. — Я сюда не танцевать пришел.

— Сперва потанцуешь. Потом — защекочут… — продолжил ворковать водяной. — Прислуживать мне станешь. Прежние-то служки почитай полностью разложились.

— Погоди, хозяин! Дело у меня к тебе! — заторопился Монах, но русалки оттеснили его от водяного, потянулись к лицу холодными пальцами с отслоившимися ногтями, принялись дергать за волосы и щипаться.

— Наш, наш, нашшш… Будешь с нами, с нами, с нами!..

Защитная опояска с хевсурским узором против них почему-то не сработала, и Монаху пришлось отбиваться прутом. С противным чавканьем тот ударялся о лица и тела, и по сторонам брызгало вонючим: ошметками кожи, кусочками полусгнившей ткани, размазанными от ударов белыми личинками.

Несмотря на понесенный ущерб, утопленницы не отступали, и тогда на помощь Монаху пришла свитая Агашкой из соломы куклеха. Выскочив из корзинки, задорно завертелась юлой, замелькала среди водорослей, удаляясь все дальше, и русалки потянулись следом, потеряв к Монаху интерес.

Доносящееся со стороны камня довольное бульканье смолкло. Водяной покряхтел, пуская пузыри и милостиво махнул перепончатой дланью:

— Повеселил, меченый. Зарос я ряской от скуки. Нету здесь обчества. Бабы как были дурами, так и осталися. Только и знают, щекотаться, сплетничать да за мельником подглядывать. Болотник, бывает, что захаживает. Но редко… Чего молчишь?

— А что говорить? — передернул плечами Монах. — Я к тебе со всем уважением. С подарочком. А ты сразу русалками затравил!

— Так давай! Давай подарочек! — нетерпеливо заклокотал водяной.

— Э, нет, хозяин. Сначала поговорим. Есть у меня к тебе вопросец.

— Поговорим. — покладисто согласился водяной. — Только ты, дорогой гостенек, по обычаю сперва откушай моей еды да отпей из моей чаши.

Он хлопнул в ладони и скомандовал:

— Подавай, Мамуся!

Тенью застывшая за камнем баба-утопленница отмерла и полезла под корягу.

— Гостеприимство твое известно далеко за пределами мельницы! — отвесил комплимент Монах, про себя лихорадочно соображая, как откреститься от навязанного угощения. — Епимах Василич говаривал…

— И слышать про мельника не хочу! Задери его раки! — вскинулся водяной. — Какой год жертву нормальную принести не может. А обещался!

— Между нами говоря, я его на брехне поймал, — сменил тональность Монах.

— Это на какой же? — выпучился бельмами водяной.

— Говорил, что его прабабка у тебя в омуте прижилась. И будто бы первейшая пряха, даже из обычной паутины может полотно выткать.

— Так и есть. Не сбрехал Епимах. У меня его прабабка. Сперва за русалками следила. Теперь уж не выходит. Одряхлела.

— Откуда не выходит?

— Да из норы. И полотно при ней. Паутинное.

— Не верю, хозяин. Ну какое полотно из паутины? Ее только коснись — разорвется. Не может такого быть.

— А я говорю — может! — водяной притопнул тонкой ногой и покачнулся. — Так и быть. Сведу тебя с ней. Пущай покажет мастерство. Но сперва — поешь!

Мамуся как раз показалась из-за коряги, держа перед собой сплетенное из стеблей камыша подобие подноса с выставленной по середине деревянной чашей. Позади нее вперевалку брела черепаха, на панцире которой помещался поддон побольше. Две юркие рыбы крутились рядом, следя за тем, чтобы он не соскользнул.

— Отпей, гостенек, медовухи! С моей пасеки медок! От моих пчел! — похвалился водяной.

Мамуся приблизилась, и на Монаха повеяло смрадом разложения. С трудом удержав лицо, он принял чашу и поклонился. Но отпивать не стал — сделал вид, что заинтересовался пчелами:

— Никогда не слыхал, чтобы у водяного пасека была!

— Была — и есть!

— Ой, не верю, хозяин! Ну какие пчелы на дне? Им же простор нужен. Цветы.

— Зачем на дне? На земле! Там и простор, и цветы. Мне один пчеловод должен. Вот медом и отдает.

— Так то, значит, не твоя пасека, а пчеловода! — поддразнил водяного Монах, размышляя как бы незаметно избавиться от медовухи. Под взглядом замершей за спиной водяного Мамуси это было сложно.

— Моя! — провыл водяной. — Кукушку я дал! Подсказал, как в отдельной колоде её держать, чтобы никто не прознал да не увидал. За ней и рой прилетел да прижился. С тех пор дело и пошло. Мед поровну делим. Он не приторный. Почти не сладкий. И соты глазу отрадные — без крестиков, кругляшами.