Силвервид-роуд - Саймон Крук

И, будучи вполне уверен в связавших нас узах, позволил себе задержать руку. Остальное помню смутно. Джет выбросил щупальца. Вода вскипела. Его присоски впились в мою ладонь. Следующее, что я помню, – его острый клюв сверлит мне руку. Он, должно быть, ради попытки меня парализовать истратил весь запас цефалотоксина.

Я ничего не почувствовал, пока он не добрался до кости. Как орало на меня мое тело! Вырви руку, сбрось его. Шмякни о стену! Но я так просто не мог. Каракатицы – хрупкие создания, их нежная кожица рвется как бумага. В пылу схватки с Джетом я мог нечаянно убить звезду представления.

Две мучительные минуты я терпел, позволял ему кормиться и слушал, как хрустят перемалываемые мускулы. Он поддевал, сверлил, сдирал и впивался, пока не сумел запустить в рану руки. Когда его присоски присосались к кости… Никому такого не пожелаю! Даже доктору Фенну.

И тут ни с того ни с сего он отстал. Скользнул на свою полку и уставился на меня оттуда как ни в чем не бывало. Когда я извлек руку из воды, его братья мигом слетелись на мою кровь. Я стоял, дрожа и плохо соображая, а его братья мельтешили в красном облачке.

Не понимаю, почему Джет счел меня пищей.

У меня в ладони глубокое темное отверстие – такое глубокое, что просматривается клочок белой кости. С третьей попытки – уж очень меня трясло – я взял из раны мазок, чтобы оценить уровень цефалотоксина. Сейчас проводится анализ крови, результаты будут готовы через семьдесят два часа.

От сеанса с перчаткой-каракатицей пришлось отказаться. Мне не по себе, странные ощущения, и весь организм просит сна.

Доктор Эрик Акото, конец записи.

День десятый

Большая черная птица в лаборатории, большая черная птица сидит на аквариуме, большая черная птица, большие серебряные глаза, смотрит на меня не сводит глаз большие серебряные глаза большой черный джет большие серебряные глаза большой черный джет с серебряными глазами ближе, глаза ближе серебро ближ…

День одиннадцатый

Рука горит, сердце горит, спал 20 ч сплю 20 и больше.

День двенадцатый

11 вечера, я пришел в себя после ужасной горячки. Просмотрел две последних записи – выглядят бредом. Я весь мокрый от пота, и в голове еще не прояснилось, и, возможно, это от потрясения, или от укуса, или от яда, но я готов поклясться, что в лабораторию залетала галка.

Однако шторы опущены и двери плотно заперты. Галка – серебристо-черная. Гнев обозначается черным и серебристым. Джет давал сигнал: серебристое и черное. Боюсь, я галлюцинировал. Что же это впрыснул мне Джет?

С ладонью ужас что делается. Ранка похожа на воспаленный красный кратер с белыми крупинками кости. Все четыре каракатицы отказываются от корма. Сейчас по дну бака вольно гуляют четыре краба-скрипача, прекрасно себя чувствуют, никто их не тревожит.

Меня не оставляет страшная мысль: что каракатица пила мою кровь.

Анализ на токсин будет готов завтра. Организм требует сна.

Доктор Эрик Акото, конец записи.

День тринадцатый

Я на ногах, живехонек. Лихорадка прошла. Анализ крови на токсин – результаты противны здравому смыслу sepia officinalis ядовиты. Их слюнные железы заряжены цефалотоксином – веществом, парализующим жертву. Для креветки он смертелен. Для человека безвреден. Меня и раньше кусали каракатицы. В худшем случае действие их слабого яда вызывало зуд на языке. Однако результаты анализа показали отсутствие цефалотоксина. Ни молекулы. Ни следа.

Вместо него присутствует неизвестное мне токсичное соединение. Я твержу себе, что это не выходит из ряда вон. Metasephia pfefferi, каракатица цветистая, вооружена токсином в тысячу раз сильнее цианида. Но у меня sepia officinalis, их единственное оружие – цефалотоксин. Не определив яда, я не могу прибегнуть к противоядию.

Джет снова выскочил из зарослей морской капусты. Меня его игры не радуют. Он напугал меня и зашлепал по стеклу. Он нарочно меня запугивает.

Доктор Эрик Акото, конец записи.

День четырнадцатый

Распространяется действие ранения. На ладони проступили лиловые и зеленоватые синяки. Над прокусом образовалась тонкая белая корочка, которая от прикосновения похрустывает, как обертка леденца. Меня не оставляет лихорадка и сонливость, и никакого желания прибегать к перчатке-каракатице. Как и у каракатиц, по всей видимости: они засели на своих полках, отказываются от корма и почти не обмениваются сигналами. Активность сохраняет только Джет. Он подкрадывается к стенке и сверлит меня взглядом, шлепая по стеклу руками – шлеп-шлеп-шлеп.

Я решил отказаться от решения ни с кем не контактировать и отправил в институт срочное сообщение с результатами анализа крови. Вылупившихся каракатиц выкармливал доктор Кристенсен. Возможно, он сумеет помочь.

Я с нетерпением жду ответа.

Доктор Эрик Акото, конец записи.

День пятнадцатый

Рана разъела всю ладонь. Зеленоватые и пурпурные пятна распространились до суставов пальцев и расплываются дальше.

Большую часть дня провел в жалком состоянии, ковыляя по лаборатории. К счастью, есть основания для оптимизма. Когда мне уже казалось, что эксперимент проваливается, как песок сквозь пальцы, каракатицы на каменных полках зашевелились. Возобновился контакт.

Джет жаждет общения. Он ковром-самолетом парит по аквариуму, высматривает меня и раз за разом повторяет те же три сигнала.

Местоимения мне уже знакомы. Сапфировая окраска, руки к голове. Алая окраска, руки на меня. Я. Ты. Я. Ты.

А вот между ними проявился новый сигнал. Теперь Джет, простирая руки, окрашивается в оранжевый. Я, вооружившись перчаткой-каракатицей, повторил его сигналы в цилиндре, и Джет все продолжает. Совершенно безостановочно.

Сапфировый, оранжевый, алый. Сапфировый-оранжевый-алый. Я-? – Ты. Я-? – Ты.

Это целая фраза. Джет говорит со мной. Что он хочет сказать? Надеюсь, извиняется по-каракатичьи.

Я послал Кристенсену еще одно сообщение. Все еще жду ответа.

Доктор Эрик Акото, конец записи.

День шестнадцатый

Проснулся утром с весьма необычным желанием. Возможно, из-за однообразной диеты – я питаюсь только высокобелковой лапшой, я поймал себя на тревожном ощущении, что биокуполы возбуждают во мне аппетит. Я двадцать четыре года как вегетарианец. Крабовое мясо не должно меня соблазнять.

Рана не заживает. Разноцветные пятна добрались до суставов пальцев. Рост Джета превосходит все ожидания. Его мантия достигла уже 90 см. Если так будет продолжаться и впредь, он окажется самым крупным из известных представителей sepia officinalis. Впрочем, мои мысли заняты непрерывными сигналами.

Сапфировый-оранжевый-алый. Сапфировый-оранжевый-алый. Я-? – Ты. Я-? – Ты.

Стоит закрыть глаза, я вижу только эти цвета.

Во имя эксперимента, ради сохранения здравого рассудка я должен расшифровать его послание.

Доктор Эрик Акото, конец записи.

День семнадцатый

Я теперь изучаю рану не менее увлеченно, чем своих каракатиц. За ночь на руке от запястья до кончиков пальцев проступило созвездие ярко окрашенных пятен. Корка