Силвервид-роуд - Саймон Крук

В шесть часов я, бросив им трех крабов, поддался непреодолимому порыву. Я погрузил раненую руку в воду, предлагая им меня укусить. Каракатицы сорвались с уступов, не замечая крабов – ринулись прямиком к моей руке.

Я впервые видел такую суматоху в аквариуме. Каракатицы разразились какофонией сигналов, их кожа вспыхивала всеми цветами радуги. Моя рана их околдовала, заворожила. Они вели себя так, словно я один из них.

Когда Джет обхватил руками мою ладонь, я замер парализованной креветкой. Но не ощутил ни укуса, ни боли. Прежде всего он исследовал мою шевелящуюся рану. Потом обвил меня руками. Его кожа загорелась ярко-розовым, над глазами вспыхивала белая полоса. Наши тела слились в радости, и мои страхи растворились в волнах любви.

Вырвавшись наконец из транса, я выхватил руку из воды, схватился за скальпель и сделал срез с кончика пальца. Из ранки проступила голубая кровь. Это темно-голубая кровь sepia officinalis.

Микроскоп не оставил и тени сомнения. Срез кожи в окуляре пестрит пигментными клетками, отчасти вполне зрелыми, отчасти полусформировавшимися – целая галактика хроматофор. Моя кожа ожила и наливается красками. Я уже сливаюсь с лабораторией. Стоит подольше задержать руку на какой-то поверхности, кожа меняет цвет. Перенимает окраску стола или кресла, так что я едва могу разглядеть собственные пальцы.

Что сотворил Кристенсен с Джетом? Что Джет сотворил со мной?

Не сомневаюсь, что мои сообщения о ходе эксперимента только позабавили Кристенсена. Почему не отвечает доктор Цукамото? Не об этой ли работе Кристенсена она не желала рассказывать? Об этом я не решаюсь думать, потому что боюсь, это разобьет мне сердце.

Не стану больше кормить Кристенсена. Чтобы он ни сделал, что бы ни задумал, какой бы эксперимент ни вылупился в этой лаборатории, он над ним не властен. От меня он ничего не добьется.

Обратно он получит свою каракатицу только через мой труп.

Доктор Эрик Акото, конец записи.

День двадцать третий

Ладонь моя стала невидимкой. Стоит приложить ее к любой поверхности, она повторяет цвета, отражает все, к чему прикоснусь. Я не контролирую этого камуфляжа. Я сам себя теряю в этой лаборатории.

Но это не все. Корка на ладони отслоилась. Теперь над раной сетчатая ткань наподобие перфорированного стекла. Я заглядывал под нее. В окошке раны видны грушевидные мешки.

Я беременен.

Это шевеление под кожей. Тяга к крабам. Соленая вода, омывающая и питающая кислородом рану. Я, сам того не зная, усердно вынашивал яйца.

Биологически это невозможно. Но генетически, вынужден я теперь признать, вероятно.

Невольно возвращаюсь мыслями к той вспышке Джета при кормлении. Паника, кровь, укус. Я дал ему достаточно времени, чтобы запустить клюв мне в ладонь. Достаточно времени, чтобы ввести в рану свой гектокотиль. Достаточно времени, чтобы впрыснуть липкие сперматофоры в глубину раны.

В мозгу кишат вопросы без ответов. Возможно ли, что Джет – гермафродит? Что его сперма заранее была оплодотворена? Что впрыснутый им токсин имеет генетическую природу?

Что за безбожную игру ведет доктор Кристенсен?

Я содрогаюсь, вспоминая вопрос Цукамото. Зачем она спросила, хочу ли я детей? Я в клочья изорвал ее открытку с котом. Каждая новая мысль мучительнее прежних.

Пока я остаюсь в лаборатории, тщетно было бы искать ответы. Ключи к ним у Кристенсена, и дверь крепко заперта. Моя светлая лаборатория теперь – тюремная камера, к этому придется привыкать. И готовиться прожить жизнь за решеткой, потому что когда увижу Кристенсена, я его убью.

Сегодня целый день провел, погрузив руку в аквариум. Джет, Хью, Жан-Жак и Дейв по очереди овевали рану взмахами рук – щекотными поцелуями насыщали яйца кислородом. Моя переливающаяся рука говорит с ними, сигналит помимо моей воли. Не знаю, что она говорит. Братья вспыхивают розовым, предвкушая грядущее событие.

Я добрался до последнего биокупола. У меня кончаются крабы. Скоро мне будет не прокормить столько ртов, и я не знаю, что делать.

Доктор Эрик Акото, конец записи.

День двадцать четвертый

Я родил.

В пять утра новорожденные стали толкаться в сеть. Моя плоть лопнула, как кожица окорока под ножом, рана открылась, и из моей ладони хлынула новая жизнь. Я поспешил опустить руку в аквариум. Вода полыхнула красками.

Дети слишком шустры и многочисленны, не пересчитать. Вероятно, более сотни. Сто сыновей и дочерей осветили аквариум праздничной иллюминацией.

Хью, Жан-Жак и Дейв прикрывают выводок окрашенными в розовый мантиями. Я разделяю их радость.

Но Джет…

Джет поделился со мной не одной только радостью.

Когда моя темно-голубая кровь перестала течь, я забрался прямо в бак. Холодная вода наполнила меня восхищением. Я был в ней как дома. Джет потянул меня к каменной полке и стал гипнотизировать переливами цветов. Когда его руки проникли в родовое отверстие, я мгновенно поддался его чарам.

Я закрыл глаза, и мы слились воедино.

И барьеры рухнули.

Я погружался в бездну, беззвучно переворачиваясь в бесконечном падении, непроницаемая чернота поглощала мое невесомое тело. Она была так черна, что я умер.

Далекие как звезды искорки разгорались в бездне. Они мчались навстречу, разрастались, взрывались фейерверком в черном ночном небе. А потом меня, как водой, залило светом.

Сигналы, последовательности, азбука цветов – они врывались мне в жилы, горели и жгли огнем. И я, хотя еще не мог говорить, понял.

Миллиарды умов не додумались бы до того, что видел я. Я видел свет глазами каракатиц. Я видел тайны моря.

Его не ведающая бога сила текла в равновесии, в дикой, первобытной красоте… Институт не узнает от меня, что я видел. Я не доверю знания этому дневнику. Им не воспользуется доктор Кристенсен, как и, упаси боже, Цукамото. Откровение Джета будет светить мне – и только мне.

Но того, кто прочтет этот дневник, предостерегаю!

Море – не система. Это не скопление химических веществ, не простой бесформенный суп. Море живое. Живое как вы и я, как все сущее на нашей светлой голубой планете. Оно мыслит, оно дышит, оно питает и губит. И все, живущее в нем, священно.

И оно устало от нас. Так устало…

Скоро море вернет себе власть над нашим миром, древнюю власть, которую уступило три миллиарда лет назад. Большие волны, подтачивающие берега, будут наступать, расти, вгрызаться в камень. Суша падет. Приливы станут все выше. Все будет рушиться, уходить в воду.

Меня известили, что великий день близится.

Джет не ищет моих знаний. Мы ему не интересны. Он говорит о новых владениях. Он говорит о свободе.

Он спрашивал,