Силвервид-роуд - Саймон Крук

свет, из желтых глоток вытекла тьма. Под фонарным столбом разрастались тени, похрустывая, превращаясь в темную фигуру. Она беззвучно щетинилась среди цветов, вглядываясь в окно номера 10.

Кто она была? Этот вопрос так долго кружил в голове, что любопытство остыло до боязливой тревоги. Может быть, лучше не знать. Лучше, чтобы ее тело никогда не было живым. На девятый день с ночи аварии «Мидуэй-хроникл» наконец дала ответ. Шанта клевала свой сэндвич, листая утренние новости, когда страница обновилась, мигнув заголовком: «Тайна погибшей в Мидуэе девушки». Шанта подалась к экрану.

Ее звали Петра Уэйд, тридцати лет, работала в городе. Жила одна в районе Свелтан, всего в миле от дома Шанты. Ее «фольксваген», выжимая семьдесят миль на улице с ограничением двадцать, разбился на Силвервид-роуд, уходя от дорожной полиции. Согласно докладу коронера, следов спиртного, наркотических веществ или лекарственных препаратов не обнаружено; полиция Кента не может объяснить причины столь опасного вождения. Следствие продолжается.

Шанта отмотала назад и вся погрузилась в изучение фотографии Петры, дивясь ее красоте: блестящие черные волосы уложены почти как у нее самой, золотистая кожа, большие темные глаза и…

В офис ворвался визг металла. Фотография Петры дрогнула и стала меняться. Ее лицо разбилось, сменившись другим. Шанта замерла перед безмолвно кричавшим с экрана пустым взглядом.

Мокрые черные волосы. Безумные белые глаза. Ободранное в кровь лицо.

Шанта метнулась через офис, опустив глаза и зажав мысли в кулак, скрылась в туалете. Одна перед раковиной, включив воду на полную, она умывала лицо и смотрела в зеркало, содрогаясь от собственного отражения.

В тот вечер она поехала на Мидстоун-роуд для еженедельного свидания с мамой, Нишей, – сокрушительной, яростно-повелительной силой, за которую она цеплялась все дни развода. Ниша была плечом, на котором можно выплакаться, мерцающим светочем в черной ночи.

Шанта не любила водить машину: красная «мазда» принадлежала Кришу и хранила в себе память о затягивавшихся до ночи ссорах. Короткие еженедельные поездки на Мидстоун-роуд стали средством вернуть себе чувство собственности. Садясь за руль его любимого автомобиля, она чувствовала, что бросает ему вызов.

Дом Ниши был переполнен не только любовью, но и приготовленными любящими руками угощениями – Шанта каждую неделю покидала ее дом, нагруженная пирамидой пищевых контейнеров. Этого хватит, шутила Ниша, чтобы пережить апокалипсис. За кофе Шанта показала ей фотографии цветов и спросила, не знает ли она, почему не вянут орхидеи.

– Смотри, – сказала Шанта. – Правда, красивые?

Едва взглянув на орхидеи, Ниша отшатнулась от экрана, скривив рот в наигранном отвращении.

– Вот гадость. Не удивительно, что их выбросили. Они точно не пластмассовые?

– Никакие они не пластмассовые, мама.

– У тебя ужасный вкус, – засмеялась Ниша, возвращая ей телефон. – Даст бог, они скоро засохнут. Насекомые доделают остальное.

Шанта скрыла обиду на смех матери, но об орхидеях больше не упоминала.

По утрам и вечерам ее тянуло на место катастрофы. Шанта поправляла увядающие букеты, хранила память о Петре Уэйд. Она выливала бурую воду из целлофановых упаковок, распрямляла согнувшиеся стебли. Жизнь вокруг иссякала, а созвездие орхидей цвело по-прежнему, не желая уступать стихиям. Шанта чувствовала, как их упорство передается ей: держись во что бы то ни стало! Она приседала на корточки, вдыхала запах лимонов, и сердце тихонько стучало в такт разворачивающимся воспоминаниям. Лаймовая роща, Равиш, робкие поцелуи первой любви. Ее заливали теплые как кровь волны.

Поздним субботним вечером, прижав холодную ладонь к стеклу спальни, пожелав доброй ночи сияющим орхидеям, Шанта увидела, как вылезший из «лендровера» толстячок направился к мемориалу на месте катастрофы. Огляделся, присел и потянул. Шанта слетела по лестнице, вылетела из дверей, прохрустела мимо «мазды» по гравийной дорожке и выскочила перед человеком под фонарем.

– Вы что это делаете? – изумляясь собственной ярости, вопросила она.

– Господи, женщина. – Человек встал. – Не смейте так со мной разговаривать.

Этот. Через дорогу. Завитые усы из номера 17.

– Не вам их забирать, – понизив голос, сказала Шанта.

– Они не ваши, – пропыхтел Августус Фрай. – Они ничьи. – Он крепче ухватил орхидеи. – Сколько недель прошло, как эта дура влупилась в столб. Как мне продавать дом, когда под окнами устроили кладбище? Они создают такую атмосферу, что… – Августус понюхал цветы и брезгливо встопорщил усы. – Воняют тухлятиной. Им только в мусорном баке и место.

Шанта скривилась от хруста целлофановой обертки. Орхидеи сминались, корчились, его пальцы пережимали желтые горлышки. В ее ушах звучало тихое, умоляющее поскуливание.

– Я их заберу, – смягчая тон, сказала Шанта. – Нельзя же выбрасывать такую красоту. Пожалуйста, не надо. Пожалуйста.

– Прошу, – ответил Августус, ткнув цветами ей в грудь. – Забирайте себе цветы покойницы.

Прижав орхидеи к сердцу, Шанта смотрела, как Августус Фрай шествует к своему «лендроверу». Хлопок двери, рев мотора – и Августус Фрай умчался в ночь.

Возвращаясь по дорожке к дому, Шанта шарахнулась от черной молнии. Галка, опустившись на крышу «мазды», уставилась на Шанту. Она скрежетала клювом, щелкала, скребла когтями по металлу. От блеска серебряных глаз Шанту пробрал озноб, словно из сердца выкрали удар. Хлопнув крыльями и вскрикнув «ак-ак», галка растворилась в ночи. «Ужасная птица», – сказала себе Шанта, чувствуя, как тает призрак озноба.

На кухне дома номер 10 она положила орхидеи в мойку. Открыла шкаф, припомнив в ярости разбитую Кришем белую вазу. Она уже успела забыть, когда покупала цветы. Так и не заменила ту вазу.

Вывернув спагетти из банки на кухонный стол, она налила воды и бережно перенесла букет в банку, растрепав пучок лимонных листьев, чтобы раскинулись воротником по кромке. Она еще задержалась в кухне, вдыхая запах цитрусов. А когда, почистив зубы, вернулась, в банке почти не осталось воды.

– Боже мой, как же вы изголодались, – приговаривала Шанта, поглаживая шелковистые мягкие лепестки. Орхидеи отвечали на ласку, облизывая пальцы влажными шелковыми язычками. Она доверху долила воды из-под крана. Желтые глотки распахнулись птичьими клювами.

После Криша у нее так много сил уходило на себя, что она разучилась о ком-то заботиться. Эту ночь, решила Шанта, орхидеи поспят наверху. Она поставила цветы катастрофы на столик у кровати, на то место, где раньше стояло свадебное фото, и свернулась под одеялом.

Когда Шанта погрузилась в жаркие розовые сновидения, банка зашевелилась. Из желтых глоток ручейком вытекала тьма. Она набирала силу, как черная снеговая туча, и переливалась в тени у подножия кровати. Черные глаза тихо шелестели, подглядывая из-под ощетинившихся ресниц.

Они приветствовали ее пробуждение сиянием со столика у кровати. Шанта выпростала руку из-под одеяла, вдохнула цитрусовый запах. Горящие розовые лепестки, теплые как плоть, обвили ей ладонь. Она скользнула пальцем по стеблям, качнула огненные губы. Просыпающееся