Глазок. Сборник мистики и хоррора - Сергей Жоголь

и ноги, стянутые верёвками, и метровая стальная цепь сделали его пленником злополучного сарая. Он всё же приподнял голову, Анисья сидела у входа и чистила старенькое ружьё:

— Оклемался, Золотко. Вот и славно. А то уж думала, что насмерть зашибла. Рука у меня, заметь, не женская. Да и как без сильной руки-то? Одна хозяйство веду, а сыночка ещё растить и растить.

— Сыночка?

Анисья удивилась:

— Сыночка! А кого же, по-твоему?

— Твой сыночек мне пальцы отгрыз, — Ромка со слезами смотрел на искалеченную кисть. Пока он был без сознания, Анисья перевязала ему руку.

— А кто виноват? — рассуждала женщина. — Говорила в сарай не соваться, не послушал.

— Я теперь к тебе и близко не подойду, — Ромку потряхивало, хозяйка же, напротив, выглядела спокойной:

— Ну, оно понятно, чего уж теперь? Только ты не обольщайся, сыночек-то мой, он мясцо свежее любит, но повезло тебе? — Анисья указала на ружьё. — Завтра, на охоту иду. Коль подстрелю кого, поживёшь немного, а нет, уж извини…

Ромка остолбенел. Она понял, что женщина не шутит:

— С ума сошла? Что тут вообще твориться? Откуда это чудище свалилось?

Пальцы Анисьи напряглись, и Роману показалось, что шомпол, которым она шуровала в дуле старой двустволки, сейчас треснет.

— Не говори про него так! Один он у меня, а что творится, расскажу. Надо же время скоротать. Когда ещё кто другой сюда забредёт?

1

— Деревенька наша совсем маленькая была, да и что тут удивительного? Молодёжь в город рвётся, кому охота в глуши жить? — Анисья присела на табурет. — Я и сама бы сбежала, да был у нас паренёк один. Сам понимаешь, дело молодое, влюбилась я, да и он на меня поглядывал. Я ведь тогда не уродиной была, не то, что нынче, — Анисья вытерла руки о передник, оставив на нём след от оружейного масла. — Савелием его звали, жениха моего.

— Так и ехали бы вместе, кто мешал?

Савелий не ехал в город из-за матери. Возлюбленный Анисьи был поздним ребёнком, и, когда молодые поняли что не могут друг без друга, матери Савелия было под шестьдесят. Анисья к будущей свекрови привыкла, а вот жители деревни её не любили. Странная она была, не «от мира сего». Травки всё какие-то в лесу собирала, нашёптывала что-то постоянно, в церковь не ходила.

— Чурались её, стороной обходили, а уж, как слегла, так кроме нас двоих к её дому никто и вовсе не подошёл. В деревне к тому времени, почти одни старики да старухи остались. — Анисья выдохнула, и сложила по-бабьи руки на груди. — Мы ведь пожениться тогда решили, уж свадьбу назначили, а тут повестка. Жениха моего в армию забрали, а я в их доме поселилась, за больной старухой приглядывать. Савелию сказала, дождусь.

— И, как принято, не дождалась, — съязвил Роман.

— Не дождалась, да только не по своей воле.

— Ой ли, все так говорят.

Анисья, не обратив внимание на язвительное замечание, продолжила:

— В ту ночь дождь лил, ветрина такой завывал, чуть крышу не снесло. Но не от ветра я проснулась. Больная старуха кричать стала, да так, что я чуть с постели не свалилась.

Роман заслушался. Старуха бранилась, проклиная всё: соседей, грозу, военных, которые сына её забрали, но, со временем, успокоилась:

— Помираю, — сказала. — Сыну хотела силу свою передать, но, видно, не судьба. Чувствую, не вернётся он.

— Как не вернётся? — Анисья усиленно тёрла глаза.

— Слушай, не перебивай. В саду под яблоней копай, свёрток там спрятан, в нём книга.

— Какая книга? Вы про Савелия скажите? Что он? Как?

— Молчи! — зло прошипела бабка. — Сказано тебе книгу найди, та книга людей с того света призвать может. Бери её, теперь она твоя.

Это были последние слова умирающей.

2

— Старуху в лесу зарыли на деревенском кладбище. Осень была ранняя, а деревья уж почти все пожелтели. Мало было народу, не всем захотелось с колдуньей прощаться, а похоронка на Савелия на следующий день пришла. Ох и плакала я, всё поверить не могла, что не увижу его, а про книгу год спустя вспомнила, когда картошку в огороде копала, стала под яблоней рыть, нашла.

— Ну и…? — Роман придвинулся. — Бред какой-то.

— Бред, не бред, да только не обманула старуха, — в глазах Анисьи вспыхнул огонёк. — Не простая книга та была.

«Она точно сумасшедшая», — Ромка почувствовал резь в животе.

— В туалет бы мне.

Но Анисья не услышала просьбы. Она перенеслась в то далёкое время.

3

Стерев влажные комья, девушка поднесла свёрток к лицу, понюхала: «Дымом пахнет». Почему-то захотелось выбросить находку, но слова умершей старухи прочно засели в голове. «Неужели и впрямь с её помощью можно мёртвого оживить?», — Анисья вздрогнула, огляделась, вокруг никого и забежала в дом. Плёнка, в которую было завёрнуто ведьмино наследие, была надорвана. Часть листов намокла, раздулась. Анисья раскрыла книгу, снова понюхала: «Сыростью пахнуть должно, гнильём, а тут…».

Ровные строчки, написанные угловатыми буквицами, не расплылись от влаги. Слова читались и произносились легко, звучали словно молебен, словно песня: «Приди, приди, мой суженый. Вернись и надели меня счастьем и своей любовью», — раздалось как будто со стороны.

Анисья не сразу поняла что это её голос, и это именно она призывает мертвеца: «Приди. Приди. Люби. Люби».

В глазах помутилось. Ещё сильнее запахло гарью, да так, что стало трудно дышать. В этот момент пелена, застелившая на время глаза, развеялась, и светлый образ предстал пред ней.

4

— Прочла я заклинания, и вернулся он.

— Кто он-то?

— Как кто? Савелий конечно. Любили мы друг друга.

Ромка поморщился. Анисья сидела на лавке, мечтательно закатив глаза к потолку:

— После той ночи поплохело мне, замутило, затошнило. Не сразу, но поняла я, что понесла.

Женщина улыбнулась. Ромке стало совсем невмочь.

— От той любви ребёночек и народился, — Анисья посмотрела на лежащего в клетке монстра. Тот спал невинным детским сном, сытый и довольный.

— Хочешь сказать, что ты его от призрака родила?

— Может и призрак то был, не знаю. Только в тот момент он мне живым казался, настоящим. Я и ребёнка в его честь назвала, Савушкой.

— Ну а с книгой что?

— Так сожгла я её, на следующий же день. А ты думал. Страшно мне стало, шутка ли с мертвяком переспать.

Ромка готов был закричать. Он рванулся. Верёвки причинили жуткую боль.

— Развяжи меня, хватит уже, не смешно это, — на глазах парня выступили слёзы.

Женщина, словно не слыша его, продолжила:

— Все в деревне говорили, что неказистый он, незрячий. А он, как подрос, сбежал да всех стариков и старух в деревне и погрыз. Ночью, пока спали. Человек десять их к тому