Голос нации - Александр Науменко

Куарай принес Терезе половину скорлупы кокоса с мутной жидкостью и кусок чего-то завернутого в лист.

— Пей. Это кауим. А это пака, жареная на углях.

Тереза взяла еду дрожащими руками. Кауим был кислым, странным на вкус, но он притупил чувство голода. Мясо паки оказалось жирным и жестким, но для неё сейчас это был самый вкусный стейк в мире.

Пока она ела, за ней неотрывно следил жилистый воин с татуировкой ягуара на плече. Он сидел на корточках, поигрывая длинным ножом, и Тереза чувствовала его взгляд кожей.

— Пора, — сказал Куарай, когда она доела. — Девочка ждет.

Её подвели к навесу, где на циновке лежала больная. Мать сидела рядом, обмахивая её листом. Тереза опустилась на колени. Руки всё ещё были грязными, но мыть их было негде и нечем, кроме ручья.

— Как её зовут? — спросила Тереза.

— Поти (Цветок), — ответила мать на ломаном португальском.

Тереза коснулась лба ребенка. Он пылал. Кожа сухая, горячая как печка. Она осторожно прощупала живот. Мягкий, но девочка застонала, когда Тереза нажала в области печени. Потом она открыла рот ребенка. Язык обложен белым налетом.

Что это? Малярия? Лихорадка денге? Желтая лихорадка? Или просто пищевое отравление? Или аппендицит? Если аппендицит, то девочка умрет, а вместе с ней и Тереза.

— Есть ли у вас лекарства? — спросила она Куарая, стараясь, чтобы голос звучал профессионально.

Парень покачал головой.

— Мы используем кору хинного дерева и травы, но запасы кончились. Травы остались там, откуда мы бежали. У нас ничего нет.

— Отлично, — пробормотала Тереза на английском, вытирая пот со лба. — Просто прекрасно. Ни антибиотиков, ни жаропонижающего.

Она снова посмотрела на девочку. Обезвоживание. Это первое, что убивает при лихорадке.

— Мне нужна вода. Кипяченая. Много. И… есть ли у вас соль? Или зола? И что-то кислое, лайм или лимон?

— Зола есть, а дикие лимоны растут у ручья, — кивнул Куарай.

— Несите. Будем делать регидратационный раствор. И нужно обтирать её мокрой тканью, сбивать жар. Всю ночь.

Это было всё, что она могла сделать. Примитивная медицина. Молитва и вода.

Тереза взяла тряпку, намочила её в принесенной воде и положила на лоб Поти. Девочка открыла глаза, мутные, темные, полные боли. Она посмотрела на белую женщину, и её маленькая ручка слабо сжала палец Терезы.

Терезу пробило током. В этом прикосновении было столько доверия, столько надежды, что ей стало страшно. Она, циничная стерва, готовая убить беременную ради места в машине, теперь держала в руках жизнь невинного существа. И свою собственную.

— Господи, — прошептала она в темноту, впервые за много лет обращаясь к Богу, в которого не верила. — Если ты есть… пусть она выживет. Не ради меня. Ради неё. Но и ради меня тоже, чёрт возьми.

Где-то совсем рядом, в густой черноте ночи, раздался низкий, вибрирующий рык. Джунгли затихли.

— Ягуаретэ, — прошептал Куарай, вскидывая голову. — Ягуар вышел на охоту.

Тереза сжала руку девочки. Ночь будет долгой. И, возможно, последней для них обеих.

Ночь в Атлантическом лесу не была временем отдыха. Это была война на истощение. Влажный, тяжёлый воздух, пропитанный запахом прелой листвы и грибницы, давил на грудь, мешая дышать. Под навесом из пальмовых листьев пати было душно, как в парилке, но стоило высунуть нос наружу, и ночная сырость пробирала до костей.

Тереза не спала ни минуты. Она сидела на коленях рядом с циновкой, на которой металась в бреду маленькая Поти. Девочка горела. Её смуглая кожа стала сухой и горячей, как нагретый на солнце камень.

В свете тлеющего костра, который поддерживал Куарай, лицо ребёнка казалось восковой маской. Тереза действовала механически, как робот. Окунуть тряпку в глиняный горшок с прохладной водой. Отжать. Протереть лоб. Протереть шею. Протереть подмышки и паховые складки. Там проходят крупные сосуды, так учили на курсах первой помощи, которые она проходила для галочки десять лет назад.

— Ну же, малышка, давай… Не смей умирать, — шептала она по-английски, и её шёпот тонул в оглушительном хоре цикад. — Ты должна жить. Слышишь? У меня нет плана «Б».