Голос нации - Александр Науменко

— Кофе, душ, одежда… Всё что угодно, Тереза. Ты дома. GBN своих не бросает. Пойдем. Пойдем скорее.

Он обнял её, грязную, вонючую, за плечи и повел внутрь, в мир мрамора, кондиционеров и безопасности. Охранник вытянулся в струнку и отдал честь, глядя на эту оборванку с суеверным ужасом, словно мимо прошла сама Смерть, решившая взять выходной.

Пентхаус на 45-м этаже башни в Пуэрто-Мадеро был великолепен. Огромные панорамные окна от пола до потолка, минималистичный дизайн, белая кожа диванов, запах дорогих цветов. Здесь был свой генератор, своя система очистки воды и воздуха. Оазис.

Тереза стояла у окна, сжимая в руке бокал с густым, тёмным аргентинским Мальбеком.

Она была теперь чистой. Впервые за несколько недель. Её кожа, отмытая от слоев грязи, сияла, хотя и оставалась бледной. Волосы были коротко, стильно подстрижены и покрашены в платиновый блонд, фирменный цвет. На ней сидел белый шелковый брючный костюм, идеально сидящий на похудевшей, жилистой фигуре.

Внешне она снова была Терезой Мэй. Иконой стиля. Голосом Нации. Железной леди эфира. Но это была только оболочка. Костюм, надетый на другое существо.

Она задумчиво смотрела вниз, на Буэнос-Айрес. Город кишел у её ног. Огни мерцали, уличные фонари, окна домов. Но теперь, с высоты, она видела то, что скрывала ночная тьма. Она видела, что целые кварталы погружены во мрак. Она видела дым от тысяч костров в парках и на площадях, где жили беженцы. Женщина знала, что там, внизу, идёт борьба за выживание, не менее жестокая, чем в джунглях Амазонки. Там режут за хлеб. Там умирают от тифа.

США больше не было. Вашингтон, радиоактивная воронка. Нью-Йорк, руины из стекла и бетона. Алекс… Её скучный, надежный, правильный Алекс стал горстью пыли, развеянной стратосферным ветром. Гэри, добрый сантехник, спасший её, гниёт на бетонной полосе аэродрома в Мэриленде, и его кости растащили собаки. Кевин, возомнивший себя королем нового мира, кормит червей и пираний в бразильском болоте. Маленькая Поти… Возможно, она добралась до пещер. А может быть, умерла от голода в пути. Тереза никогда не узнает.

А она здесь. В пентхаусе. С бокалом вина. Рикардо предложил ей эфир. Завтра. В 20:00. Вся Латинская Америка, все, у кого еще работают телевизоры, прильнут к экранам. «Возвращение легенды». «Свидетель конца света». Она должна будет рассказать правду. Или ложь. То, что нужно людям, чтобы не сойти с ума и продолжать работать на благо Аргентины, благо нового режима. Она будет продавать надежду, которой у неё самой не было.

Женщина посмотрела на небо. Оно было серым даже ночью. Звезд не было видно. Пепел. Он падал бесконечно, невидимой вуалью. Ученые говорили, что это надолго. Годы холода. Годы неурожаев.

Человечество выжило, но оно было смертельно ранено. Аргентина, этот последний оазис, тоже обречена. Ресурсы закончатся. Толпа внизу рано или поздно поднимется сюда, на 45-й этаж. Лифты остановятся. И тогда начнется настоящий финал.

Тереза сунула руку в карман своего дорогого, сшитого на заказ пиджака. Пальцы нащупали не смартфон, не кредитку. Они нащупали гладкий, холодный камень с дырочкой. Амулет Поти. «Куриный бог».

Единственное, что связывало её с реальностью. С той настоящей жизнью, где цена человека измеряется не рейтингами, а способностью подать руку и не отпустить её.

Она сделала глоток вина. Оно казалось безвкусным, как вода из болота. Но она проглотила его.

— Второй акт окончен, Маркус, — прошептала женщина своему отражению в темном стекле.

Её губы дрогнули в усмешке, но глаза оставались мертвыми.

— Начинается третий. Финальный. И боюсь, хэппи-энда в сценарии нет.

Внизу, где-то в лабиринте улиц, завыла сирена. Далеко, за рекой Ла-Плата, в тяжёлых тучах сверкнула сухая молния. Тереза Мэй, выжившая в апокалипсисе, убийца, спасительница, лгунья, стояла на вершине мира и чувствовала себя самым одиноким существом во Вселенной.

Но она стояла. Прямая, несгибаемая. Готовая завтра снова надеть маску, включить микрофон и лгать, глядя в камеру. Лгать, чтобы дарить надежду тем, у кого её не осталось. Потому что шоу должно продолжаться. Даже если зрительный зал уже горит.