Голос нации - Александр Науменко

Разговоры в вагоне велись шёпотом, словно люди опасались, что громкий звук может обрушить этот хрупкий мир на колесах или привлечь внимание чего-то страшного снаружи.

— Говорят, в Гоясе люди светятся, — сипло шептал мужчина с грязной тряпкой вместо бинта на голове.

Его голос доносился откуда-то из гущи тел.

— Пьют воду из рек, думают, что спасение. А потом их рвёт черной жижей, зубы выпадают, и кожа сходит лоскутами, как чулок. Радиация… Она пришла с чёрным дождём.

— Американцы… Будь они прокляты и их дети, и дети их детей, — отвечал другой голос из темноты, полный бессильной злобы. — Это они сделали. Они и русские. Сначала сожгли север, теперь убивают нас голодом. Говорят, урожая не будет десять лет. Солнца нет. Кукуруза почернела на полях, соя сгнила. Мы будем жрать друг друга к зиме.

— В Минас-Жерайс банды захватили шахты, — вклинился третий, хриплый, похожий на карканье. — «Красная команда» теперь закон. Они берут в рабство. Мужчин в забой, добывать уран и золото для китайцев, если те приплывут. Женщин… сами знаете. Лучше сдохнуть здесь, в говне, чем попасть к ним.

Тереза слушала молча. Каждое проклятие в адрес американцев отзывалось в ней не страхом, а тупой, ноющей болью где-то под рёбрами. Она научилась прятать свой акцент, свою прямую осанку и своё происхождение. Теперь она была немой.

«Я — Никто, — повторяла она про себя. — Просто ещё одна беженка с грязным лицом, спутанными волосами и душой, выжженной дотла».

Путь от Униан-да-Витории, до границы занял четверо суток. Четыре дня настоящего ада, растянувшегося в вечность. Паровоз, старый чугунный монстр, возвращенный из музея, часто ломался. Они стояли часами посреди серых, безжизненных полей, где ветер гонял пыль, и тогда вагон превращался в раскаленную печь.

Воды не давали. Жажда стала сводить людей с ума. Кто-то лизал конденсат со шляпок ржавых болтов, чувствуя вкус железа. Кто-то пытался мочиться в ладони, но мочи не было. Почки отказывали.

На третью ночь старик справа затих. Его бесконечное «небо упало» оборвалось на полуслове, сменившись хриплым, булькающим звуком. Тереза почувствовала, как его тело вздрогнуло в последней судороге и обмякло, навалившись на неё всей своей мертвой тяжестью.

Старческая голова упала ей на плечо. Изо рта, пахнущего гнилью, потекла вязкая слюна, впитываясь в ткань её куртки.

Она не закричала. У неё не хватало сил даже на отвращение. Она не оттолкнула его. Места не было. Если бы она его сдвинула, он упал бы на кого-то другого, началась бы давка.

Поэтому она просто сидела, подпирая плечом мертвеца, чувствуя, как он начинает остывать, становясь твердым, как дерево. Женщина использовала его как подушку. В какой-то момент она поймала себя на мысли, что завидует ему.

Ему больше не нужно было ехать никуда. Его война закончилась. А её, продолжалась.

Когда поезд наконец дернулся и начал замедляться, издавая пронзительный, скрежещущий визг тормозных колодок, по вагону прошел звук, похожий на шелест сухих листьев. Это был выдох сотни легких.

— Uruguaiana, — прошелестело слово, передаваемое из уст в уста как молитва. — Граница.

Двери вагона с грохотом откатились в стороны. Свет. Даже серый, тусклый, профильтрованный через слой облаков, он резанул по привыкшим к темноте глазам так, что Тереза зажмурилась, и из глаз брызнули слезы. Свежий воздух, пахнущий широкой рекой, дымом костров и дизелем, ворвался внутрь, вызывая мгновенное головокружение и тошноту от переизбытка кислорода.

Люди начали вываливаться наружу. Буквально выпадать, как мешки с зерном. Те, кто мог ходить, ползли по головам, давя слабых. Инстинкт толпы, выбраться, вдохнуть, убежать.

Тереза с трудом разогнула ноги. Колени хрустнули, боль пронзила поясницу. Она уперлась руками в стену и с силой оттолкнула от себя труп старика. Он повалился лицом вниз, в ту самую жижу, в которой они ехали. Его открытый глаз теперь смотрел в грязный пол.

Женщина с мертвым младенцем осталась сидеть в углу. Она смотрела в одну точку, гладя сверток. Она не вышла. Она осталась в своём персональном склепе. Собственном аду.

Тереза спрыгнула на щебень насыпи. Ноги подогнулись, словно были ватными, и она упала на четвереньки, разодрав ладони о камни. Но тут же, рыча от злости на собственную слабость, заставила себя встать.

Вокруг было море людей. Тысячи. Десятки тысяч. Весь горизонт, насколько хватало глаз, был забит палатками из полиэтилена, шалашами из картонных коробок, дымящими кострами. Это был не город, это был гигантский лагерь беженцев, чистилище перед воротами рая. Уругваяна, последний форпост Бразилии.

Здесь царили законы