Голос нации - Александр Науменко

— Уругваяна? — переспросила Тереза.

Она помнила карту. Это город на самом юге Бразилии, на границе с Аргентиной. Мост через реку Уругвай. Ворота в надежду.

— Говорят, аргентинцы пускают, — прошептала женщина с робкой надеждой. — Говорят, там есть лагеря ООН. Еда. Врачи.

— ООН сдохла, милая, — буркнула Тереза, но в её сердце вспыхнула искра.

Аргентина. Мясо. Вино. И отсутствие PCC.

— Отлично.

Раздался пронзительный гудок паровоза. Толпа качнулась. Поезд дёрнулся, лязгнув сцепками.

— Он отправляется! — закричал кто-то.

Тереза не стала ждать. Она увидела открытую дверь товарного вагона, в котором уже было битком набито людей, но место ещё можно было отвоевать. Она рванулась вперёд, работая локтями.

— Пропустите! Прочь с дороги!

Женщина подбежала к вагону, который уже начинал набирать ход. Чьи-то руки протянулись к ней, но не чтобы помочь, а чтобы оттолкнуть.

— Мест нет! Вали отсюда!

Тереза схватилась за железный поручень. Ноги оторвались от земли. Она повисла, ударившись боком о металл.

— Я сказала, пропустите! — рявкнула она, вскарабкиваясь внутрь и грубо отпихивая какого-то старика.

Она ввалилась в темноту вагона, пахнущую соломой и страхом. Поезд набирал скорость. Колёса стучали: тук-тук, тук-тук. Ритм бегства. В конце концов, с огромным трудом женщина пробралась в угол, после чего села на пол, поджав ноги. Она сжала рукоять «Глока» в кармане куртки.

Тереза Мэй ехала в Аргентину. Она снова выжила. А цена… цена уже не имела значения. В мире пепла совесть стоила дешевле, чем глоток чистой воды.

Поезд не ехал. Он полз, как гигантская, умирающая змея, чьи внутренности были набиты человеческим мясом. Это был старый товарный состав, предназначенный для перевозки сои или скота, но теперь его грузом являлись души. Множество душ, спрессованных в единую, дрожащую массу.

Внутри вагона царила абсолютная, непроглядная тьма, разрываемая лишь тонкими, кинжальными лучами света, пробивающимися сквозь щели в рассохшейся деревянной обшивке. Воздуха не хватало. Вместо него лёгкие наполняла густая, вязкая субстанция, состоящая из испарений сотен немытых тел, аммиачного запаха мочи, кислой рвоты и сладковатого, тошнотворного душка начинающейся гангрены. Каждый вдох давался с боем, словно приходилось втягивать в себя горячий кисель.

Несмотря на то, что снаружи, в мире наступающей «ядерной зимы», температура по ночам падала до пяти градусов, внутри вагона стояла удушающая, влажная жара. Это было тепло гниющих заживо тел. Люди прижимались друг к другу так плотно, что невозможно было поднять руку, чтобы вытереть пот, заливающий глаза. Пот тёк по спинам, смешиваясь с грязью, и капал на соседей.

Тереза Мэй, некогда лицо прайм-тайма, женщина, чей маникюр стоил больше, чем годовой доход половины пассажиров этого поезда, сидела на корточках в углу. Её позвоночник вжался в вибрирующую деревянную стенку, передавая каждый удар колёс прямо в череп. Ноги онемели ещё вчера, превратившись в чужие, налитые свинцом колоды, но сменить позу было физически невозможно. Любое движение вызывало волну глухого недовольства и стонов в темноте.

Пол под ногами хлюпал. Звук был мерзкий, чавкающий. Туалеты отсутствовали. Люди, потерявшие остатки стыда перед лицом смерти, справляли нужду прямо под себя. Жидкая грязь из экскрементов, мочи и прелой соломы медленно перетекала по полу в такт покачиванию вагона, пропитывая обувь и одежду ядовитой жижей.

Тереза закрыла глаза и пыталась дышать через воротник своей куртки, который всё ещё хранил слабый запах машинного масла и дизеля, единственное спасение от смрада человеческого разложения. Она пыталась представить, что это ароматическая свеча. «Сандал и табак». Нет, не получалось.

Она перестала быть личностью. Здесь не имелось имен, статусов, карьерных достижений или счетов в банке. Здесь была только биомасса. Единый организм, стонущий, кашляющий кровью и молящийся на разных языках.

Справа от неё сидел старик. Его кожа напоминала пергамент, натянутый на череп. Один глаз был затянут молочно-белым бельмом, другой, слезящийся и красный, смотрел в пустоту. Он постоянно бормотал одну и ту же фразу, раскачиваясь, как сломанный маятник, ударяясь костлявым плечом о плечо Терезы:

— O céu caiu… o céu caiu e queimou os pássaros… (Небо упало… небо упало и сожгло птиц…)

Слева молодая женщина, совсем ещё девчонка, прижимала к себе сверток с младенцем. Ребёнок молчал уже вторые сутки. Раньше он плакал, так тонко, жалобно, как котёнок. Теперь тишина была страшнее плача. Тереза боялась спросить, жив ли он, потому что знала ответ по запаху. Но мать продолжала качать сверток, что-то нашептывая, словно её слова могли вдохнуть жизнь в остывшее тельце.