Восставшие из ада - Питер Эткинс

Он замер, хватая ртом воздух, который никак не хотел выходить. Конечно, нет, ни дыхания, ни воздуха, потому что именно тогда это и произойдет, именно тогда они придут за мной, когда напомнят мне об одном из моих величайших грехов.

Но тут раздался вздох, а вместе с ним и воспоминания.

Маркусу двадцать пять, и он думает, что знает боль. Его тело - святыня агонии. Пирсинг уступил место более навязчивым приспособлениям: консервная банка, вставленная в живот; три толстых гвоздя, вбитых так, чтобы пробить, но не проломить череп; татуированная кожа, содранная с ног, натянута и подвешена на каркас из спичек и вязальных спиц. Маркус часто плачет, и иногда его слезы темны, как кровь.

Но он знает правду. Он знает, что Маркус - фальшивка, а кровавые слезы - это просто краситель, который каждое утро впрыскивают в его слезные каналы вместе с героином, который попадает в глаза.

- Я иду дальше, - говорит Маркус.

- Ты жалок, - говорит он, смеясь.

Маркус выглядит грустным, обиженным, залитые краской глаза широко раскрыты, как у побитой собаки.

- Посмотри на себя, - говорит он. Такая команда дается легко, потому что в комнате Маркуса все стены и потолок увешаны зеркалами. Его преданность - это такая индульгенция. - Ты думаешь, что боль - это путь, а потом отупляешь себя тем дерьмом, которое вкалываешь каждый день. Ты расхаживаешь по городу, думая, что взгляды - это знак отличия. Но ты все равно такой же, как они.

- Нет... - начинает Маркус.

- Да! Все еще среднее, все еще просто еще одно чертово число где-то в компьютере, потому что это... - Он берется за тонкую стойку вокруг правой ноги Маркуса. - Это всего лишь кожа.

И он тянет.

Маркус кричит. Он похож на свинью, которую режут.

- Заткнись, - говорит он. Он хватается за консервную банку в животе Маркуса, выкручивает, загоняя ее глубже, чем позволяет рана.

Маркус кричит, издавая сопливый, булькающий звук.

- Так-то лучше, - говорит он, потому что чувствует, как что-то происходит. Он видит себя в зеркалах, которые повторяются бесконечное количество раз, пока он совершает бесконечные пытки, и окружающее начинает казаться нереальным. Зеркала распариваются и изгибаются, делая отражение Маркуса наконец необычным, и он берет со стола кружку и прикладывает ее к одной из шляпок гвоздей в черепе жалкого ублюдка.

Крик затихает, и тишина становится еще тише.

Маркус смотрит на него. Умоляюще. Плачет слезами настоящей крови, качает головой, отрицая все, что когда-либо хотел.

- Киска, - говорит он.

Отвернувшись, он, задыхаясь, бежит к выходу со двора, не заблокированному этим воспоминанием из его прошлого. Последние события в той зеркальной комнате, которую он не желал видеть снова. Сзади он услышал тупой стук фарфора о металл, а затем металла о кость.

- Он меня разозлил! - кричал он. - Он был... шарлатаном!

Но если лабиринт и слышал, и даже понимал, он не выносил никаких суждений. Поэтому он побежал быстрее, стараясь обогнать крики, которые, как он знал, приближались. Он сворачивал за углы, без раздумий проскакивал перекрестки, отчаянно стараясь поставить как можно больше стен и поворотов между собой и эхом того времени, когда он был в этой зеркальной комнате.

Когда раздались крики Маркуса, они были такими же, какими он их помнил.

Все, что он мог сделать, - это бежать.

И тут же лабиринт изменился. Живые изгороди исчезли, их заменили прочные ограды из изогнутых, переплетенных веток. Землю покрывали более толстые ветви, кое-где проступала мокрая и свернувшаяся почва. Подняв голову, он все еще мог видеть небо, но теперь оно было туманным, и дрейфующие клубы тумана создавали впечатление беспокойного движения.

- Где же конец? - прошептал он. Его голос почти не доносился, и эха не было. - Где середина?

Он медленно разгадывал этот лабиринт, он был уверен, потому что эти плохие воспоминания указывали путь к проклятию. Он не отрицал их истинности, но и не хотел переживать их снова. Воспоминания были достаточно неприятны, когда он спал или когда его разум блуждал... Но видеть их, слышать, чувствовать запах - это было уже слишком. Хотя он по-прежнему сжимал бумажную карту в прозрачной обертке, теперь он следовал карте своего разума.

Палки забора зазвенели, когда он проходил мимо, и от его движения они задрожали. Он замедлил шаг и на каждом перекрестке позволял инстинкту вести его дальше. Налево, направо, прямо, но он ни разу не обернулся назад. Это было бы слишком похоже на признание страха, а этого он никогда не мог сделать. Он никогда не боялся.

На следующем перекрестке он видит свою дочь Дженни, которая сидит в своей спальне и играет с коллекцией сельскохозяйственных животных и динозавров, как будто они могут сосуществовать. В ее представлении они могут... Она милая девочка, невинная, красивая, и если бы ей дали все шансы, она могла бы вырасти в замечательного человека. Но дверь открывается, и входит он, готовый отнять у нее эти шансы.

- Нет, - сказал он в лабиринте, но ноги не сдвинули его с места.

- Папа! - говорит она. Ее глаза расширились - она давно его не видела, - когда он вошел в комнату. Мишель плачет внизу, потому что знает, что ее ждет. Ее надежды на то, что он вернется, чтобы остаться, так и остались надеждами. Он слишком эгоистичен. Все это слишком... нормально для него.

- Дженни, - говорит он, - мне нужно тебе кое-что сказать.

Ее маленькое личико опускается, потому что она не так уж и невинна. В ее мире коров, овец и Ти рекса хорошие вещи могут происходить только потому, что она сама этого хочет. В этом более суровом, более взрослом мире реальность кусается.

Ему все равно. Его глаза устремлены вдаль, его внимание направлено куда-то далеко и гораздо мрачнее, чем здесь. Когда он говорит ей, что уезжает навсегда, и что она никогда его больше не увидит, и что мать вырастит ее и расскажет, что случилось, когда придет время, он ни разу не взглянул на плачущую девочку.

- Ей не придется мне рассказывать! - говорит Дженни, проводя рукой по рядам пластмассовых животных. - Я и сама все знаю. Ты не любишь меня, вот и все, и ты такой, как она говорит... корова... коровушка!

Тогда он проявляет первые признаки эмоций, когда смотрит на нее.

А в лабиринте он наконец отступил, но огромные ветвистые заграждения сомкнулись вокруг него. Оставался только один путь, и он побежал, оставив позади ужасные воспоминания о следующих нескольких мгновениях. Он знал, что бегство означает, что