Заброшенный лагерь - Влад Райбер

В нашем доме двери запирали на ключ только в одном случае: если мы уезжали всей семьей. В остальное время они всегда оставались открытыми, даже ночью. Мы жили в тихом месте и верили, что никто не войдёт без стука.

Среди ночи меня разбудило странное чувство, будто в комнате кто-то есть. Повернув голову к дверному проёму, я замер.

Там стояла незнакомая женщина, и в её позе чувствовалось пугающее оцепенение. На ней было старомодное тёмное платье в мелкий горошек и с тугим воротником. Её лицо казалось безжизненно серым и застывшим, как портрет. А самым страшным были глаза. Огромные, круглые, с сияющими белками и крошечными зрачками.

Она не двигалась и не дышала, а только смотрела на меня сквозь темноту. Этот взгляд чувствовался кожей, как прикосновение лезвия.

Я сполз с подушки, прячась под одеяло, и прошептал, задыхаясь от ужаса:

— Зачем на меня смотреть?

— Я пришла к тебе… — ответила она.

В её голосе не было живых интонаций, словно это ветер шелестел прошлогодними листьями.

Я резко сел в кровати, сбросив одеяло, и прокричал:

— Ты моя мама?!

Страх и безумная надежда смешались в одно целое.

— Говори тише… — попросила она леденящим шёпотом.

— Ты моя мама? — повторил я так же тихо.

— Да, — ответила женщина, шагнув в комнату.

Она двигалась плавно и бесшумно.

Я не сводил с неё глаз. Ловил каждое мимолётное движение, пытаясь узнать в этом пугающем облике ту самую «добрую волшебницу».

Женщина замерла напротив моей кровати. Её бледное лицо оставалось неподвижной маской, а немигающие глаза пронзали насквозь.

Я отчаянно уговаривал себя не бояться. Какой бы странной она ни казалась — это мама. Моя мама! Та самая, которая подарила меня папе и бабушке. Эта женщина должна быть доброй.

— Вставай, — скомандовала она.

Я послушно поднялся, чувствуя, как под ногами дрожат холодные половицы.

Женщина плавно опустилась на одно колено и широко раскинула руки. Её движения были механическими, лишёнными живой грации.

— Обнимешь меня? — спросила она.

Лицо её при этом не изменилось: ни тепла в глазах, ни тени улыбки — всё та же застывшая серая маска. Я посмотрел на эти бледные ладони и невольно сжался. От неё веяло не материнским теплом, а холодом земли.

— Потом. Мне пока не хочется, — пробормотал я, опустив голову.

Женщина тут же уронила руки и выпрямилась во весь рост.

— Пойдём со мной, — сказала она.

— Куда? — спросил я.

— На пикник, — ответила «мама».

— На пикник?! — Во мне на секунду вспыхнула радость, и я не удержался от крика.

— Тише… — Она мгновенно приставила острый палец к тонким губам.

Я замер, прислушиваясь, не проснулись ли в соседних комнатах папа и бабушка. Но в доме стояла мёртвая тишина.

Я перевёл взгляд на стул, где висела одежда:

— А одеваться надо?

Сам знал, что надо. Просто хотел услышать это от взрослой.

— Одевайся, — разрешила мама.

Я старался не шуметь. Тихо натягивал штаны, испуганно поглядывая на дверь. Мама терпеливо ожидала на выходе из комнаты, заполнив дверной проём своей высокой фигурой.

Когда я подошёл к ней, она развернулась и поплыла по коридору. Я старался не отставать от «мамы» и следил, чтобы под ногами не скрипели половицы.

У самого порога я схватил свою курточку и накинул её на плечи уже на ходу, когда лицо обдало ночной прохладой.

Мы вышли в ночь. Мама вела меня к полю, что начиналось сразу за нашим садом. Лёгкий ветер гулял в высокой сухой траве, и она отвечала ему колючим шелестом.

На краю поля белело расстеленное покрывало. Оно казалось ясным пятном посреди темноты. На нём были разложены сладости: простые круглые печенья и недорогие конфеты в шуршащих фантиках.

Мама уселась на покрывало, поджав под себя длинные ноги, и указала на угощение:

— Это тебе. Ешь.

— Спасибо, — я уселся напротив, взял печенье.

Оно оказалось слегка влажным и тяжелым, будто напиталось росой.

Откусил кусочек. Печенье почти не хрустело, оно таяло во рту, превращаясь в холодную сладковатую массу.

На фантиках конфет тоже блестели прозрачные капли.

— Ты правда моя мама? — спросил я, глотая влажный мякиш.

Женщина механически покивала. Её шея двигалась как на пружинах.

— А где ты была? — поинтересовался я, потянувшись за конфетой.

Она медленно подняла руку и острый палец указал на чёрную стену леса:

— Вон там.

— Ты живёшь в лесу? — удивился я.

— За лесом, — тихо ответила мама.

Мы замолчали и просто смотрели друг на друга. В ушах шумело от ветра. Я ждал, что она улыбнётся или хотя бы моргнёт, но её веки ни разу не дрогнули. Она смотрела на меня так, как смотрят на что-то ценное и в то же время чужое.

Я оглянулся на свой дом. В ночи он казался чужим и плоским. Но там за стенами было тепло, там спали родные люди…

— Мне пора домой, — сказал я, обхватив себя руками за плечи.

— Останься, — попросила мама. В её голосе не было ни тепла, ни принуждения, только пустая просьба.

— Тут холодно, — пожаловался я.

Мама молча встала. Мы пошли обратно к дому.

Когда я поднялся на крыльцо, она осталась стоять на каменной дорожке.

— Пока, мама…

Она ничего не ответила. В её лице не было ни грусти, ни радости.

И тогда сердце кольнуло от страха: вдруг эта женщина снова исчезнет и мне уже никогда не увидеть её улыбки?

Я спросил:

— Ты ещё придёшь?

— Приду, если обнимешь меня. — Мама снова опустилась на одно колено и широко раскинула руки.

Я смотрел на её бледную шею, на длинные пальцы, замершие в ожидании, и не смог пошевелиться.

— Просто так приходи…

После этих слов мама уронила руки и равнодушно выпрямилась.

— Никому про меня не рассказывай, — попросила она. — Ни папе, ни бабушке. Они не должны ничего знать.

— Ладно, — пообещал я, нащупав за спиной дверную ручку.

Мама бесшумно ушла, и её фигура слилась с темнотой.

* * *

Я проболтался в первое же утро за завтраком. У меня совсем не было аппетита, поэтому хотелось найти причину, чтобы не есть густую овсянку.

— Что ты на кашу смотришь? Ешь. Остынет же, — сказала бабушка, поставив передо мной чашку с чаем.

— Я уже поел ночью, — ответил я.

Моя бабушка замерла с полотенцем в руках.

— Кто же тебя кормил? — спросила она.

— Мама, — сказал я просто и даже с некой гордостью.

Сухое лицо бабушки мгновенно побледнело:

— Какая такая мама?

— Моя! Мы ночью ходили на пикник, — ответил я, забыв про обещание держать