Заброшенный лагерь - Влад Райбер

Бабушка отвернулась к раковине, и её плечи мелко задрожали.

— Тебе это приснилось, — сказала она.

Позже днём я случайно подслушал её разговор с папой:

— Яник опять говорил про маму. Она ему снится…

— Это детишки его накрутили.

— Ну, скажи ты ему, наконец. Он уже большой. Всё поймёт. Нельзя же так…

Отец пробормотал в ответ что-то невнятное.

* * *

Следующей ночью я снова проснулся от невыносимого ощущения чужого присутствия. Она стояла в моей комнате. Её взгляд был острее иглы.

— Мама, — сказал я в полный голос.

— Тише… — ответила женщина, а затем медленно подняла руку и поманила меня острым пальцем. — Пойдём.

— На пикник? — спросил я.

Мама кивнула:

— Да, на пикник.

— А давай возьмём с собой папу и бабушку? — попросил я, вспомнив их дневной разговор. Мне захотелось, чтобы они тоже увидели её и убедились, что это не обман.

Мама медленно помотала головой:

— Нет. Они не должны знать. Это только для нас.

Я не стал спорить. Послушно встал, натянул носки, штаны и майку. Мы бесшумно проскользнули мимо комнаты отца.

Снова улица. Тёмный сад, окутанный сизым туманом. Снова скрип калитки. Бесконечное, чёрное поле. Светлое покрывало на том же месте. На нём те же сладости: печенья и конфеты.

Мы сели друг напротив друга. Я всматривался в её черты, пытаясь найти хоть каплю тепла. Но от неё веяло только сыростью земли. Ничего родного. Пустая маска, за которой скрывалось что-то чужое.

— Почему ты не ешь? — спросила женщина пустым голосом.

— Не люблю есть сладости без чая, — ответил я, чувствуя, как во рту пересохло от страха.

— Тогда пойдём ко мне домой. Я приготовлю тебе чай, — предложила она.

Мне стало любопытно увидеть её дом.

— А это далеко? — спросил я.

— Нет. Нужно немножко пройти через лес, — сказала мама, плавно поднимаясь с покрывала.

Она протянула мне ладонь, и я увидел, что под её длинными ногтями забилась чёрная земля.

— Дай мне руку, — попросила женщина.

— Так пойду, — ответил я, спрятав руки в карманы куртки.

С каждым шагом дом за спиной становился всё меньше. И чем дальше мы уходили, тем сильнее меня колотил озноб. Не от холода, а от ужаса. Женщина рядом теперь казалась мне абсолютно чужой.

Мы подошли к самой кромке леса. Мама остановилась и снова протянула мне ладонь:

— Яник, дай руку. В лесу темно. Потеряешься.

Внутри меня всё заледенело. Ещё никто не произносил моё имя настолько холодно.

Я попятился, а в следующий миг резко развернулся и сорвался с места. Помчался обратно к дому так быстро, насколько позволяли мои детские ноги. Сердце стучало, отдавая болью в груди. Холодный воздух выжигал лёгкие.

Я обернулся через плечо всего лишь на долю секунды и увидел, что она бежит за мной, вытянув руки. Быстро и совершенно беззвучно.

Застывшее лицо и открытые ладони ясно белели в черноте поля. Тёмная юбка бешено металась из стороны в сторону.

— ПАПА-А-А-А-А-А! БАБУШКА-А-А-А-А! — истошно закричал я, не чувствуя землю под ногами.

Дверь за мной хлопнула так, что стёкла задрожали в оконных рамах. Этот грохот мгновенно разбудил родных. В коридоре вспыхнул резкий свет.

— Куда ты ходил?! — хрипло вскрикнула бабушка, выбегая мне навстречу в ночной сорочке.

— Мама! Мама за мной гналась! Она хотела забрать меня к себе домой! — прокричал я сквозь рыдания. По замёрзшему лицу текли горячие слёзы.

Бабушка засуетилась:

— Да что же это такое? Петруш, что нам с ребёнком делать?

В прихожей появился взъерошенный, полуодетый отец.

— Мама пришла ко мне, позвала на пикник, а потом… — говорил я, заикаясь.

Папа тяжело вздохнул, присел передо мной на корточки и крепко взял за плечи:

— Яник, ты весь дрожишь! Мама не могла к тебе прийти. А если бы и пришла, то никогда не стала бы тебя пугать. Она была очень доброй.

— Нет! Она страшная! — прокричал я, закрывая глаза руками.

Бабушка осторожно сняла с меня куртку. Папа взглянул на неё и тихо сказал:

— Ты иди, ложись. Я сам поговорю.

Он взял меня за руку и повёл на кухню:

— Ян, давай присядем, поговорим по-мужски. Я тебе расскажу, почему у тебя нет мамы.

— Давай, — я всхлипнул и уселся на стул.

Рядом с ним мне было уже не так страшно. Однако стоило моргнуть, и под веками мелькало это бледное лицо с выпученными, неживыми глазами.

Отец налил в стакан тёплой воды, пододвинул его мне и сел напротив.

Он долго молчал, глядя куда-то сквозь меня, а потом заговорил тихо и серьёзно:

— Понимаешь, Ян… твоя мама была очень сильным человеком. Характер — кремень. Если что решит, не отступит. Но вот здоровье у неё было… хрупкое. Когда она забеременела, врачи предупреждали, что рожать слишком рискованно. Прямо говорили: нельзя. А мама считала по-другому. Очень тебя ждала. И когда ты родился, она была самой счастливой на свете, честное слово. Мама успела подержать тебя на руках, почувствовать, какой ты тёплый.

Отец сглотнул и отвел взгляд, а затем продолжил:

— Только вот после родов болезнь усилилась, и организм в конце концов не справился. Твоя мама и полгода не прожила… А перед тем, как её не стало, она просила меня об одном: чтобы я на тебя всё это не вываливал раньше времени. Не хотела, чтобы ты рос с этой тяжестью на сердце. Чтобы жалел её или, не дай бог, считал себя виноватым. Ей хотелось, чтобы у тебя было обычное, светлое детство. Чтобы ты просто радовался жизни, понимаешь? Поэтому мы с ней так договорились: я тебе всё-всё расскажу, но попозже. Когда чуть-чуть повзрослеешь. Ну, вот, похоже, пришло время. Так что знай: ты был для неё важнее всего на свете. Важнее её собственной жизни.

В кухне повисла тишина. Слова отца медленно укладывались у меня в голове, вытесняя страх.

— Мама умерла? — едва слышно спросил я.

Глаза отца блеснули в тусклом свете лампы:

— Да, сынок. Мама умерла.

— Тогда… кто ко мне приходил? — спросил я.

Папа накрыл мою руку своей широкой, тёплой ладонью:

— Не знаю, Яник. Но точно не мама. Иногда людям чудится всякое. Вот и мне в первый год всё время казалось, что она где-то рядом… Хочешь, мы с тобой завтра сходим к ней на могилку. Навестим её.

Так мы просидели ещё несколько минут, а потом отправились спать.

* * *

На следующее утро мир преобразился. Солнце заливало двор ярким светом.

И когда мы с отцом и бабушкой прошли через поле, я едва узнал «страшную чащу». Это был всего