Человек человеку - Денис Викторович Лукьянов

– А почему тогда нервничаешь ты… – она не двигается с места, лишь подрагивают уголки губ, – а не я? Вань, объясни все спокойно. Ладно?

Наверное, она в шаге от истерики. Но пока сдерживается.

– А что объяснять? Все, Мальвин, роль я отдаю Оле по-настоящему, прости. Нет, правда, прости. – Ваня вновь скрючивается, смотрит в пол. Трет глаза. Опять поднимает взгляд на Мальвину. – Поняла теперь, да? – Срывается на крик: – Почему я нервничаю?! Да?! Потому что тебя я кидаю и ставлю на сцену бездарную овцу, которую трахаю, и все ради ее папочки, шишки с большими деньгами!..

– Вань. – Мальвина убирает руки в карманы толстовки. Почему она не плачет? Почему так обманчиво спокойна?! Он же знает, внутри нее все разбилось; он, Ваня, ведет себя даже хуже Карабаса – осколки острые, внутренности кровоточат, душа сворачивается. – Тебя не температурит? Это что… это тебя твоя мадама надоумила, да?

– Мальвина, блять! – Он даже не вскакивает, только скрючивается сильнее. – При чем тут она? От этой гнилой дуры меня вообще тошнит, что от ее детской болтовни, что от прикосновений, ты же знаешь, что происходит со мной, когда мы спим с этой старой сраной курицей, нет, хуй бы там, какой курицей, ящерицей! – Ваня вытирает слезы. Сам не заметил – заплакал.

Будь рядом мальчишки, задразнили бы, как в детстве, когда от разбитых коленок после очередных догонялок текло из носа. Ваня поднимает голову, локти держит на коленях. На лице Мальвины никаких эмоций. Только уголки губ дрожат сильнее – будто набирает магнитуды землетрясение.

– Я, блять, на последнем издыхании ей улыбаюсь, внимаю ее пошлостям, сочувствую проблемам уровня никем не понятой школьницы! Я, как на хуй выяснилось, тоже хороший актер по жизни – и срежиссирую, и отыграю. Но вот у нее деньги кончились! Все, блять! Финита! Зато появился этот король троллей. Его хоть трахать и выслушивать не придется!

Он замолкает, тяжело дышит. А Мальвина встает, хватает со сцены телефон. Доходит до вешалки, берет свою мокрую куртку.

– Ну что ж, Вань. – Она все так же спокойна. – Я поняла, могла бы догадаться и сразу, как пошли те разговоры про Олины мечты. Продаешь меня ради успеха? Хорошо. Кто я такая, чтобы тебя осуждать? – Мальвина надевает куртку. Усмехается. – Но теперь послушай меня ты: если у вас ничего не получится, если ты поймешь, что опять оступился… – Ваня наконец различает в ее глазах слезы – наверное, солонее обычного. Слезы преданных всегда такие; кажется, крестная так говорила. Или он сам придумал? – …больше я тебя из говна вытаскивать не буду. Я-то думала, что у меня наконец появился друг. Настоящий, а не как все остальные: одни хотели полапать меня, другие сделать жилеткой, третьи ждали моей помощи. И я выслушивала, помогала, иногда даже давала себя полапать – гормоны прыгают, трусики намокают…

Она подходит вплотную к Ване, наклоняется так близко, будто хочет поцеловать. Не вытирает слезы. Может, хочет, чтобы капали на него?

– Я могла бы врезать тебе вот прямо сейчас. – Почему она улыбается ему в лицо, почему не насылает ведьмовские проклятия, заставляя его чесаться и выть?! – А могла бы утащить тебя в гримерку и трахнуть так, чтобы ты вообще не думал о других женщинах – поверь, я и это могу. Но я просто понаблюдаю за тем, как ты будешь барахтаться, Ваня. И утонешь. А потом мой Пьеро споет поминальную песенку твоему творчеству, не стоящему и ссаного рубля, правы были профессора, которых ты так ненавидел, презирал. И знаешь, что самое страшное?

Кажется, Ваня против воли отвечает: «Что?»

– Ты прекрасно знаешь – я права.

Мальвина отступает на шаг.

– Да, Ваня, я могу быть жестокой. – Она замолкает. Но следующие слова – громовые барабаны. – И не прощаю предательства.

Застегивает куртку. Скрип молнии – ножницы по плоти.

– Как, блять, в твоем стиле.

Смеется. Наконец вытирает слезы. И уходит.

А Ваню совсем скрючивает от боли. Терпя ее, он достает телефон из кармана. Смахивает сообщения от Ларисы – пусть оставит его хоть сейчас! – открывает переписку с Мальвиной, вспотевшими пальцами набирает: «Мальвин, прости…»

Останавливается. Сперва – ощущение слежки, потом – чья-то рука дергает за брючину, и наконец тролленок выползает из-под театрального кресла. Ваня даже не вскрикивает: сил нет. Что изменит пустым ором? Оно, невозможное, прицепилось к нему крепко-крепко, теперь не отлипнет.

– Дедушка, – тролленок выползает, вскакивает на ноги, разглаживает волчью шерстку на руках, – все еще не держит ни зла, ни обиды! Дедушка не забывает и зовет домо-о-ой, помощь предлагает!

– Отъебись. – Ваня зажмуривается, проводит по лицу руками. – Вот просто отъебись. Помогли уже, расхуярили все Ларисе. Из-за вас я все это делаю, блять! Так что отъебись. Я что, так много прошу?

– Дедушка знает, как остановить эту боль. – Ваня открывает глаза в момент, когда тролленок кладет руку на большой каменный живот с зелеными пятнами и поглаживает его, причмокивая. – Дедушка Ване уже говорил, а Ваня не слуша-а-ал! Не готов был! А теперь вот, пусть Ванечка берет – и читает на досуге.

Тролленок протягивает пожелтевшую намокшую бумажку, пахнущую канализацией. Ваня сперва не шевелится, но, помедлив, все же берет. Может, так выйдет одолеть циклопа раз и навсегда? Разворачивает влажную записку. Тролленок исчезает. Ваня заглядывает под кресло – никого. Смотрит на горящий экран телефона, на начатое сообщение. Снова спазм в животе – надо написать Мальвине, сказать… нет. А зачем? К чему вообще извиняться? Кому он должен? Никому. И кто в этом мире не предает? И кого не предают?

Что говорят об этом тролли?

Ваня разворачивает бумажку; читает потекшую надпись черной гелевой ручкой или гусиным перышком. Читает: «Правда, во многом мы схожи, но и большое различие есть!»

Читает. Читает. Читает.

Понимает.

– Пошли на хуй, – сминает и бросает на сцену. Вместо цветов.

Хочет вскочить, убежать, но боль слишком сильна. Последний раз у Вани так, до тошноты, крутило живот – может, там вместилище совести? – после телефонного разговора с крестной. И кажется, после нескольких экзаменов, где его так старались уничтожить.

Тогда

В учебе Ваня уяснил для себя главное: сам не поверишь в свое творчество – никто не поверит. Особенно душные преподаватели, сборище птиц додо, почему-то до сих пор не вымерших.

Он ненавидел теоретические занятия: шел напролом, отрицал все возможные концепции, не понимал, зачем знать, как работали Мольер и Чехов, зачем тоннами читать пыльную классику и пытаться что-то анализировать, если можно творить с нуля, не засоряя голову лишним? Всем это доказывал – на словах. В особенности