Человек человеку - Денис Викторович Лукьянов

вторая, надламывает сигарету и бросает прямо на простыни. – Тоже мне, велика беда. Ну, сейчас я бы так сделала. А вот по молодости разревелась бы – и только потом послала бы. Накатала бы письмо турецкому султану через пару месяцев.

– А если… – Говорить или нет? Вдруг догадается? Она ведь не глупая, хотя и королева банальностей. – А если бы это сделал близкий человек? Подруга? Или вот… муж, который вдруг подарил тебе цветов?

– Я бы возненавидела его всем сердцем. – Ей хочется курить. Ищет в ящике тумбочки другую зажигалку, достает вторую сигарету, наконец пускает кольца дыма, стряхивает пепел в керамическую пепельницу с видами Милана – сувенир от кого-то там. – Это ведь мерзко, Вань. Зачем тогда что-то обещать, если потом – вот так? Со мной такое как-то было, в школе, давно. Я эту стерву до сих пор помню – и ненавижу. Какая там подруга, так… И это она просто обещала позвать на день рождения – и не позвала!

– Да уж, мерзость, ты права. – Как чешутся руки, неужели покрылись серой краской? Умыть их, скорее умыть!

– Что-то случилось? – Сигарету она выкуривает быстро, ложится ему на грудь – голова тяжелая, его сизифов камень, добровольно взятое бремя. – Ты точно не обиделся из-за новостей? Прости, прости! Хотелось бы мне стать настоящей феей, взмахнуть палочкой, наколдовать пачки купюр…

– Да нет, все хорошо. Просто спрашиваю, – отмахивается Ваня. – Списывались с приятелем, рассказывали друг другу всякое неприятное. И я не обиделся. Не переживай.

Не обиделся – возненавидел. Но рано снимать маску.

Будь у него столько приятелей, о скольких он рассказывает Ларисе, – давно бы все устроил через второе, третье, четвертое рукопожатие и не мучился бы. Но приятелей у него нет, все они напоминают ржаворуких мальчишек, и он окружен хитрыми, наивными, хищными и добродушными, такими разными, но сплошь женщинами.

Ларисин чмок в щеку – как болотное хлюпанье. Она гасит свет, немного листает ленту в телефоне, какие-то эстетические рилсы с музыкой, звучащей на полгромкости – Ваня просто смотрит в потолок, – и закрывает глаза. Дыхание ее замедляется, выравнивается – засыпает, чуть посапывает.

Ваня начинает ритуал – вылезает из кровати, берет с собой телефон, идет в ванную, включает свет. Стоит под горячим душем, теряя счет времени, дважды мылится гелем, ополаскивает рот, избавляясь от лишнего привкуса и ненужных ощущений, будто ничего и не было, внимательно изучает ладони – кажется, на них непонятно откуда серая краска – и, веря, как древние, что вода может смыть даже воспоминания, еще раз ополаскивается. Выключает душ, стоит в тишине. Прежде чем взять полотенце, берет телефон со стиральной машины, мокрыми пальцами – сенсор не слушается, – набирает с опечатками в чат «Ребята, завтра рептиции не будет, отдыхаеи» и, не дождавшись ответа хоть от кого-либо, пишет Мальвине, в этот раз не слушаются трясущиеся руки, приходится дважды стирать и начинать заново: «Надо поговорить. Есть завтра время?» Гасит телефон, вытирается, не отвлекаясь на дребезжание пришедшего ответа, смотрит в зеркало, проводят ладонями по щекам, как маленький Кевин Маккаллистер, – кажется, остаются серые следы. Мылит руки раз, два, три – журчит песенками троллей канализация, может, вот-вот, и вылезет из сливного отверстия троллий король, насмотревшийся старых кассет Кубрика.

Но Ваня умывает руки. И спит сладко, только иногда ворочаясь от нескладных песенок, пока буря накрывает ненавистный прокуратору город.

Мнимое воспоминание: мать

Наверное, он уже умер.

Да, иначе быть не может, смысл теперь думать о нем, он ведь так и не понял, что любовь бывает разная, ага, что надо искать в жизни стабильности, ага, а не его вот этого творчества. Ванечка, я не плакала, просто сделала погромче телевизор, растаяла в тошнотворной юмориаде, лживых новостях и красочной рекламе, там все стабильно, вот оно как, ага, стабильно.

Ага, точно, он уже умер.

Я плакала только ночью, когда никто не мог увидеть, когда даже небо закрывало глаза, а я задергивала шторы, так, на всякий случай, ага.

Интересно, плакал ли он?

4

Сейчас

Опять дождь.

Когда-то Ване казалось: погода, прописанная в фильме или пьесе в такт настроению и состоянию героя, – это неизобретательная пошлость, нельзя бесконечно повторять над головой старого Лира грозу, от которой лопаются барабанные перепонки. Но пару лет назад, все еще несясь к свой постоянно удаляющейся Итаке в белых брюках, он понял – это не пошлость, а неизбежность; погода – камертон колебаний бессознательного, законов которого Ваня никогда не понимал, зато читал книги и слушал подкасты так увлеченно, словно сидел на шоу опасных фокусов подлинного чародея, магистра черной магии – айн, цвай, драй, Бегемот, исполняй!

И вот дождь преследует его самого уже какие сутки, и из далекой майской грозы – как любить ее, когда она сулит предательство или, хуже, мерзкие песенки троллей? – звучат отголоски гадкого попискивания: «Помнишь о кре-е-е-стной?» Сейчас, быстро складывая зонтик и забегая в метро, он помнит о ней особенно – нет, не сожалеет. Первый большой обман – как первый взмах крыльями, необходимый, чтобы выпасть из гнезда, спуститься по Миссисипи на самодельном плоте, выменяв кисточку с побелкой на яблоки и дохлых крыс из карманов. Она, крестная, всегда оставалась где-то за горизонтом видимости, а Мальвина – будут ли тролли кричать ему «По-о-омнишь о Мальвине?» – здесь, рядом.

Только добравшись до большого города, еще до начала учебы, Ваня думал – чего стоит обмануть и предать, это же так легко, когда становится стилем жизни; когда змеей сбрасываешь шкуру не по весне, а в любой момент по собственной прихоти и о тебе шепчутся «Это Фантомас, это Фантомас!», корча удивленно-испуганные рожицы из странного французского фильма. Но нет, нелегко, ох как нелегко предавать близкого – не по крови, по духу, образу мысли, стремлениям. Пока Ваня едет в полупустом метро – раннее утро, выходной, – оправдывает себя, ищет отговорки, совесть требует их, она голодна, а могла бы и заткнуться: может, Мальвина поймет его, может, согласится, что иного выбора нет?

Липнут к телу воспоминания, похлеще намокшей ветровки: выбежал из дома, зонтик заклинило, раскрывал на бегу, боясь снова увидеть глаза-пуговицы, почувствовать желтый взор маленького тролленка – преследует ли он?

Кто, как не Мальвина, рылся в аптечке, когда наутро после первой ночи с Ларисой он пришел к ней? Не вылезал из ванной: рвало и рвало; она искала таблетки, но, найдя только просроченные, кинулась в аптеку, пока Ваня думал – потеряет сознание, расшибется о