Человек человеку - Денис Викторович Лукьянов

холодную плитку, красным по белому, как красиво, сам виноват, не рассчитал силы, оказался не готов, нет, лучше умереть, чем торговать собой, – когда детская игра в придумай-обмани стала настолько серьезной? Мальвина вернулась, заставила проглотить две таблетки сразу. На Ванин скулеж ответила хлесткой пощечиной, велела сквозь зубы: «Ну давай, соберись, тряпка!»; она же гладила его по голове, как никогда не гладила мать – что за телячьи нежности, вот родилась бы девочка – другое дело! – и рассказывала о прочитанной книжке, о «Доме волчиц», кажется, где древние девушки торговали телом ради спасения, но у них не было выбора, а он, Ваня, сам пошел на это – так пусть терпит все ради цели. Тогда Ваня поднял голову с ее колен. Хотел назвать жестокой, а Мальвина, почуяв это, только улыбнулась: «Ты ведь сам однажды сказал мне. Про белые брюки. Нельзя отступаться, если начал, – иначе белые брюки купит кто-то другой». Достала портвейн и первую половину бокала заставила выпить, влила, как ребенку – молоко с луком, со слов соседки помогающее от кашля; остальные два бокала он выпил уже сам и, перед тем как уснуть прямо на кухне Мальвины – даже не пришлось подкладывать пуховое одеяло, – заявил: «Что бы я без тебя делал! И что бы делал, если бы просто хотел трахнуть тебя…»

И что он будет делать теперь?

Как далеко в этом дожде и утреннем тумане его Итака – мир золотых яблок искусства, оваций и признания?

– Вань, что стряслось? На тебе лица нет. Мой Пьеро и то обычно не такой бледный. – Мальвина встречает его улыбкой. Как всегда, чуткая, проницательная. Уже ждет его около пустующей сцены – Ваня отменил репетицию, но не стал отменять аренду. Лучше места не найти: может, духи неупокоенных актеров и суфлеров успокоят его, нашепчут правильные слова?

– А почему ты опять думаешь, будто что-то стряслось? – Ваня кидает мокрую ветровку прямо на край сцены. Поднимает глаза на Мальвину – она шагает взад-вперед. Даже это уже напоминает отлаженную игру; вот словно сейчас взмахнет рукой и выдаст заученную реплику.

– Ну, давай посчитаем. – Она садится на край сцены, хочет чмокнуть его в щеку – иногда они здороваются и так, – но Ваня уворачивается, прячет взгляд. Вдруг кожа его склизкая, лягушачья, как у Ларисы? – На тебе лица нет, это раз. Ты внезапно отменяешь репетицию, это два. Ты просишь меня встретиться, чтобы поговорить о чем-то важном, это три. Достаточно? Что, опять не отдыхаешь?

Он молчит. Ударить ее отравленными словами сразу или начать виться в гипнотическом змеином танце?

– Вань… – Мальвина кладет руки ему на плечи. Он стоит, облокотившись о край сцены, она все так же сидит. – Шутки шутками, а я ведь серьезно. Что стряслось? Что-то с твоей мадамой? С тобой? С… мамой?

О, она всегда вспоминает его мать, думая, что он бы нервничал, случись с ней какая неприятность; нет, не нервничал бы – узнал бы поздно, мать бы молчала до последнего, щелкая телеканалы, засмотренные до дыр, и причитая: давно не возвращался домой, что мне твои деньги, хоть бы поговорил с матерью, хотя о чем говорить, занимаешься непонятно чем, уехал; но он спасся от чужих ржавых рук и сердец, не готов возвращаться – научил мать звонить по видеосвязи, хотя она без конца закрывает камеру жирными пальцами, и говорит с ней не больше пяти минут по праздникам: день рождения, Новый год, Восьмое марта, они обмениваются сухими бессмысленными репликами, по сравнению с которыми диалоги Тарантино покажутся барочной роскошью. Мать все лежит и лежит у телевизора, зовет его домой, пока на улице, за заляпанными окнами их кукольной квартиры, пляшут поржавевшие мальчишки, оскверненные Питером Пеном, повзрослевшие только телами.

– Да брось. – Ваня усмехается, поправляет пиджак. – Будто ей есть какое дело до меня. В плане, прямо ДЕЛО, капслоком, а не так, для галочки. А мне – дело до нее.

– Вот мне иногда интересно, ты искренне это все говоришь или пытаешься наврать самому себе? – Мальвина вздыхает. Ваня сам не знает ответа. – Тут тебя никогда не пойму, но что уж там.

Конечно, не поймет. Отец – неуловимая тень, мачеха – не родитель вовсе, только бабка с дедом любили, баловали, забирали на выходные в соседний городок, где, видимо, не было ничего ржавого, все блестело новизной, от домов культуры до аляпистых торговых центров. Они оставили достаточно денег, чтобы после их тихой смерти, не завися от мачехи, которую Мальвина иногда пыталась полюбить, но разбивалась о ее истерики, окончить последний класс школы, поступить и найти работу – в кафе официанткой, которую хвалили за харизму и упертость и никогда не лапали: хозяин, бугай два метра ростом, не позволял.

Как понять? Хоть капля любви в ее жизни была. Настоящей, а не искореженной; сладкого эликсира, а не машинного масла для ржавых поршней души.

– Мальвин, – Ваня усаживается рядом, на край сцены. Наконец решается посмотреть ей в лицо – она как раз отвлекается на телефон, – надо поговорить.

– Спасибо, дура! – Она закатывает глаза. – Удивил, блин. Это я уже и так поняла.

– Я тебя все-таки предал. Точнее, сейчас вот предаю. – Ваня жмурится.

Лучше говорить в темноте. Будто никого нет рядом. Будто помешался и общается сам с собой.

– Ты сдурел, что ли? – Она толкает его. Выдерживает долгую паузу. Кажется, шуршит в карманах. – Откуда опять столько драмы?

– Это не драма. В общем, Мальвин… – Чем дольше он оттягивает, тем больнее. Нужно срыгнуть этот гнилой комок сразу, полегчает. – Дело такое. Ты больше не играешь главную роль. Вообще. – Пауза. – Прости. Правда прости.

Тишина – льет за окном дождь, и, притаившись за его шумом, шепчутся призрачные зрители и актеры: ну же, что будет дальше, скорее, новое действие, скорее, занавес! Ваня открывает глаза.

– Вань. – Мальвина вздыхает. Лицо спокойное, сосредоточенное – так мамы смотрят на капризных детей, прежде чем объяснить им, почему то-то и то-то делать нельзя. Рядом лежит ее телефон – экран горит. – А теперь по порядку. Что случилось? Вообще несмешная шутка.

– Мальвин, – Ваня морщится, как от кислой ягоды. Трет лоб. Не знает, куда деть руки, – не начинай. Я серьезно. Я все решил.

– А вот не верю, Станиславский! – Она натянуто смеется, хлопает себя по коленям. Кладет руку ему на плечо. – Давай попробуем нормально разобраться. – Ваня молчит. Закрывает лицо ладонями. – Без горячки.

– Да какая горячка?! – Он скидывает ее руку, спрыгивает с края сцены. Плюхается на первый ряд. Скрючивается: отчего-то болит живот. – Как ты вообще, блять, не видишь?! Я же буквально посылаю тебя