Человек человеку - Денис Викторович Лукьянов

сварившейся крови, толкают к глупым выводам – а что, если поддаться зову троллей, они ведь кажутся такими реальными, один до сих пор глазеет на Ваню? Вдруг их помощь – то, чего ему не хватало? Вдруг потустороннее благодарит за приумноженную в детстве армию его фантомов? Чего стоит отказаться быть самим собой – он ведь и не был никогда, да никто не был: так много масок вокруг, как на стенах великого и ужасного Гудвина из старой книжки, где Ваня больше изучал картинки, чем вчитывался в текст? Если каменные тролли-солдаты маршируют, предлагают сдаться, помочь, не проще ли облегчить себе жизнь и согласиться провернуть величайшую авантюру?

Кто думает это: Ваня, тролли, кряхтящая толпа? Осторожно, двери закрываются. Осторожно – открываются; ступеньки, прощальная песня троллей, свежий воздух – и мысли пульсируют в прежнем ритме. Какие тролли? Зачем они, когда есть истинный король, сговорчивый повелитель нефти и газа, Олин отец?

Лариса опаздывает в ресторан – как обычно, специально, на пять минут, – и первый бокал вина Ваня выпивает с непривычной для себя жадностью. На Ларисино «Все ли хорошо?» – достали с этим вопросом! – отвечает: «Устал, думается всякое дрянное». Извиняется – не успел купить цветов, плотный день, забегался, но теперь полностью в ее распоряжении, этот вечер – их время. Лариса улыбается – черная вдова перед тем, как совершить рывок и откусить голову.

– Не переживай, мне сегодня и так уже подарили. Хоть какое-то утешение после всех этих историй с галереей… Прости, Ваня, прости, мне больно было говорить тебе все по телефону… Не могла дождаться вечера… А цветы дома посмотришь.

Ваня не задает лишних вопросов. Плевать. Лариса делает глоток вина и спрашивает сама:

– Тебе совсем неинтересно кто?

– Неудобно было спрашивать. Так и кто?

И Лариса рассказывает – ей дай только возможность щебетать без умолку. Интересно, выдерживают ли маникюрщицы рядом с ней больше часа? Ее бывший любовник – она никогда не говорит «бывший муж», считает это словом пошлым, хотя сама сплошь сшита из пошлостей, – предложил встретиться, вспомнить былое, помочь с галереей. Прочитал новости и, не потерявший связь с некогда второй половинкой, почувствовал ее боль – говорил, даже защемило сердце, хотя всегда было крепким, врачи удивлялись. Он подарил ей крашенные в желтый розы – сам посмеялся собственной шутке басом горных лавин, – рассказал о жизни и карьере, ради которых бросил романтику и искусство, а она рассказала о себе, но – тут Лариса накрывает Ванину ладонь своей – умолчала о нем, ее новом рыцаре. Потом говорили о пустом: немного о театре, немного об экономике, в общем, вели грибоедовскую праздную беседу, обменивались остротами и в конце концов добрели до галереи: он оценил ущерб и тут же, почти на глаз, подсчитал, во сколько обойдется быстрый ремонт с компенсациями художникам. Лариса расплакалась – от ядовитой смеси горечи и счастья.

– Может, – говорит она Ване, доев пасту с креветками. Он заказал такую же, но так и не притронулся: аппетит отбило еще в метро. Зато второй бокал вина уже пуст, – это все какой-то вселенский намек – пора начать жизнь с чистого листа? Найти себе какие-то курсы и…

– Ну ты же понимаешь, – неожиданно для себя спорит Ваня, хотя привык соглашаться с Ларисой во всем, научился не замечать лунный глаз гиганта, – что не бывает ничего с чистого листа. Это все уловки. Фокусы.

– Разве?

О, еще как! Не бывает чистых листов, все они уже исписаны случайностями и закономерностями, невероятными совпадениями и мировыми потрясениями, и среди этих нестройных нот жизни, там, где осталось свободное место, приходится вписывать строки собственной судьбы; это еще одна игра – побеждает тот, кто впишет как можно больше собственных слов в чужие листы.

– Ну да, – пожимает плечами Ваня. – Знаешь, как мне говорила крестная? – Зачем он вспоминает ее?! Тролли, кажется, снова поют; Ваня незаметно заглядывает под стол – не притаился ли там маленький посланник? – Чтобы начать с чистого листа, надо заново родиться. Там уже любые листы будут чистыми: ничего не будешь помнить о былом.

– Твоя крестная… – Лариса задумчиво замирает с бокалом в руке, – была мудрой женщиной…

Нет, это не она мудра, а он хитер: крестная такого никогда не говорила, сам только что придумал, забил гвоздь в бесполезном разговоре. Выслушал оставшиеся причитания Ларисы о сухости современной поэзии и бессмысленности социальной прозы и, заплатив, отвез ее домой. С порога она принялась целовать его и шептать, как соскучилась, а он мечтал поскорее закончить эту пытку, но отвечал словами ласковыми и возбуждающими; кровать, горячие тела, ломаный ритм подгорных барабанов. Конец. Занавес. Титры. И сцена после них: два обнаженных тела – худое и пышное – лежат, как бездушные куклы, и глубоко дышат. Молчат, смотрят в потолок.

– Скажи мне… – Ваня знал, что спросит это ночью, когда все кончится. – Ты бы… ай, накипело.

Он дразнит Ларису. Она клюет.

– Нет уж, продолжай, раз начал. – Она поворачивается к нему. – У меня бабочки в животе каждый раз, когда ты делишься чем-то своим. А то только слушаешь.

– Разве женщины не мечтают о таких мужчинах? – снова дразнит. – Молчаливых слушателях. Фигурках с головой на пружинке, кивающих и повторяющих «да-да-да-дорогая-ты-права, ой-ой-ой-дорогая-как-ужасно»?

– Я – нет. Другие женщины просто… дуры?

Зачем она врет? Она ведь этого и хочет. Сейчас наверняка попросит послушать ее стихи. А Ваня ответит – устал, пора спать.

– Как сладко звенит это слово в ночной тишине… – напевает Лариса, прикрыв глаза. – Вань, послушаешь перед сном мои стихи?..

– Давай утром? Устал ужасно. – И вновь он угадал. – А пока скажи мне, – Ваня вздыхает, – предательство – это ужасно?

– Какой ты маленький! – Он ждал не такого ответа и уж точно не ее смеха. – Предательство – это стиль нашей жизни. Это вся наша жизнь: безобидный обман да маленькие предательства. И не говори, что никогда об этом не думал.

Он не думал, он поступал так: безобидно обманывал и по-малому предавал. Но то было с людьми далекими, то были забавы Тома Сойера, бегущего из родных краев, и авантюры Остапа, знающего – жизнь больше не сведет с этими обманутыми. А теперь…

– Давай по-другому. – И почему так хочется говорить об этом с Ларисой? – Что бы ты сделала, если бы тебе пообещали… допустим, организовать выставку мечты в какой-нибудь крутой парижской галерее, прости, я не разбираюсь. А в последний момент заявили бы: ой, прости, мы подумали и решили провести другое мероприятие…

– Послала бы этих призрачных парижан куда подальше. – Лариса тянется за сигаретой. Чиркает зажигалкой – искр нет. Попытка,