Человек человеку - Денис Викторович Лукьянов

сквозь слезы: «Никто не пришел». Ни Карабас, ни мачеха, которой Мальвина, несмотря на все обиды, прислала приглашение. А ведь жила в получасе езды, но не отлепила себя от дивана, в который давно, шипела Мальвина, вросла; лежала, как Светлаков у телевизора, и, что в детстве, что, видимо, сейчас, повторяла: «Бездарность ты моя!» Так и воспитывала. Отец – все это Мальвина говорила в гримерке, после каждого слова сжимающейся, скоро не влезет даже мышь, – вечно ездил в командировки, и маленькой она представляла его тенью, сбежавшей от хозяина, привидением, неуловимым мстителем. Думала, он взаправду супергерой, летящий на крыльях мрака ради, повторяла за мачехой, бла-го-сос-то-я-ни-я. А мачеха все продолжала, перекрикивая «Голубые огоньки» и милицейские сериалы, рекламу супермаркетов и скандальные ток-шоу, «Большие гонки» и выпуски новостей: «Как можно стать даже не гением, а простым талантом в эпоху штамповки, в эпоху сотен таких же, считающих себя творцами с большой буквы!»

Мальвина выдохлась. Ваня аккуратно приобнял ее за плечи. Не говорил ничего о себе – она и сама знала о библиотекаре-черте, о ржавых турниках, о глупых мальчишках, о безымянном отце и даже о гадалке; об отсутствии смысла, когда вокруг никто не верит. Тогда, зашептал ей Ваня, успокаивая, ты начинаешь добывать эту веру сам, искать, как золотой песок в ленивых речках, никому не показывая, хватаясь за любые способы добиться желаемого. Ты прыгаешь с камня на камень, прекрасно зная, что это не камни вовсе, а чьи-то лысые головы – быть может, ибсеновских троллей, – на которые надо с силой наступать, иначе вновь провалишься в холодные воды и растеряешь собранный по заштопанным карманам песок. Ему, закончил Ваня, вечно говорили то же самое, но другими словами: «Хватит фантазировать, вернись в реальность, вон лучше подтянись во дворе, ать-два, ать-два, что же ты не как другие дети, это крестная тебя разбаловала, напривозила дурацких комиксов о каком-то там Петро Голдене из пендостана и давай петь канарейкой и поддакивать, да-да-да, да-да-да».

Неслучайно, видимо, – заключил Ваня, когда они с Мальвиной, забрав букет, ушли из театра, – они встретили друг друга. И может, погибнут друг без друга.

После того спектакля Ваня особенно часто начал рассказывать Мальвине о задумках пьес, а она – о своих новых ролях. Сетовала: «Жаль, мы уже не дети, не можем поклясться в дружбе на крови, порезать ладони осколком стекла и закопать его под старым деревом, ведь взрослые на то и взрослые, вечно нарушают клятвы, хоть чернилами по бумаге, хоть кровью по стеклу». Однажды Ваня поделился с ней мечтой о «Пер Гюнте»: еще на первом курсе заслушался лекцией на зарубежной литературе. За ночь прочитал всю пьесу и даже успел посмотреть пару постановок на перемотке, а утром, разбитый, помятый, ни о чем не жалел, ведь вспомнил – то ли это было первое воспоминание после пробуждения, то ли ему вовсе приснилось, – как уже читал о злоключениях Пера в библиотеке ржавенького городка, но не дошел и до середины: слова казались какими-то чужими, неправильными, а буквы – иероглифами, сложными закорючками, так и признался черту-библиотекарю, а тот улыбнулся и блеснул глазами-пуговицами. Но уже тогда Ваня полюбил самого Пера и вот теперь доказывал на семинаре: нет, прежде все читали о нем не так, он не подлец-гуляка, бегущий от ответственности, не дитя поколения нулевых, возведенного в абсолют; он великий трикстер, просто иного толка, слишком очеловеченный. Когда преподаватель пожал плечами и только ответил: «Ну ладно, вот это все аргументированно и распишете в эссе, спорить со студентами себе дороже», Ваня решил – однажды поставит «Пер Гюнта». Идея, плод волшебного дерева воображения, зрела, наливалась неудачами, болезненными воспоминаниями; зимние морозы крепили ее, как виноград особого сорта, летние ночи насыщали верой в собственные силы.

Ваня рассказал Мальвине о своем «Пер Гюнте», объяснил тогда уже оформившуюся задумку, и Мальвина загорелась: вызвалась найти актеров, лучших, каких сможет, – первым чуть ли не за руку привела стеснявшегося кудрявого первака с театрального факультета. В тот же день Ваня признался: хочет, чтобы она сыграла главную женскую роль – точнее, роли, – лучше ее не справится никто; точнее, ни с кем это не станет похоже на оживающую сказку. На оживающую мечту.

Предай он ее тогда – что бы было?

Сейчас

Тролли, тролли, тролли…

Проклятье, какие тролли! Его ждет настоящий тролль. Король не под горой, а над ней, вот она – бизнес-центр из стекла, с кафешками и магазинчиками, с офисами и студиями, со смотровыми площадками и апартаментами.

Ваня словно забывает проделанный путь, овеянный волшебным дурманом, – только-только показывал паспорт на проходной, улыбался девушке в строгой юбке и – вжух! – заклинанием возносится ввысь, на двадцатый-с-хвостом-этаж; трубит в апартаментах, снятых для ночной работы прямо над офисом, глашатай-звонок – надрывается, приглашает на аудиенцию. Олин отец – плечистый, высокий, каменный и угловатый – открывает самолично и словно занимает весь дверной проем. Хмурится, молча здоровается кивком, а Ваня мнется на пороге, заходит как-то неуверенно: здесь у него нет власти, это чужая земля, не из песка и лазурита, а из стекла и металла, сделки тут заключают иным языком, и ставки слишком высоки. Он, Ваня, просто плут в скоростных сандалиях, а здесь заседают хитрецы, годами плетущие паутины, строящие планы внутри планов.

Дверь закрывается автоматически. Ваня быстро снимает кроссовки, спешит миновать коридор – в голове гремит непрошеный Григ – и, стараясь даже краем зрения не заглядывать в спальню с огромной белой кроватью, заправленной криво, идет прямо, в кабинет. Оказавшись на пороге, не успевает оценить обстановку – замирает, услышав внезапный добрый смех и увидев на лице Олиного отца улыбку – грубость его формы сразу сменяется округлостью, широта плеч компенсируется размером живота, а тяжелое дартвейдерово дыхание – бессвязными причитаниями после попыток поудобнее устроиться в кресле. Пиджак строгий, черный, на размер больше, чтобы фигура казалась еще мощнее; рубашка – белая, выглаженная, с серыми полосками на воротнике.

– Слышали бы вы свой голос сегодня по телефону. – Все еще посмеиваясь, он предлагает Ване сесть. В руках крутит корону из золотистого картона – все это время стояла на столе рядом с лампой, роняющей холодный свет на бумаги и планшет, отвечающий столь же холодным мерцанием экрана. – И видели бы себя сейчас в дверях. Этот трюк всегда работает!

– Простите? – Где же весь словарный запас, чем обольщать и уговаривать? Неужели забыт человеческий язык, остались только глупые песенки троллей?

Олин отец надевает корону – буднично, словно шапку в сильный мороз.

– Да бросьте, Ваня, вы