Человек человеку - Денис Викторович Лукьянов

нее, читают стихи, теряются в вихре таинственной любви и в конце концов доводят ее до могилы. О, она мечтала умереть от любви, ведь такая смерть – и не смерть вовсе, даже в замогильном стоне слышатся придыхания влюбленных, так ее учила бабка, все свободное время тратившая на гадалок да хиромантов.

Эти же розы, крашенные в бирюзовый – еще не сошел запах краски, – спасли Ваню и в день Ларисиного единственного приступа ревности. Тогда он вернулся поздно: они втроем – он, Мальвина, Оля – сидели допоздна, додумывая эскизы костюмов и декораций, мечтая, как бы удивить зрителя, вдавить его в кресло покруче, чем в 5D-кинотеатрах, соблазне их школьных лет, – Ваня о них только слышал, Мальвина и Оля, как выяснилось, обожали. После того как они разошлись, их нагнал особый вид усталости, похожий на опьянение: когда и двух слов связать не выходит, голова чугунная, болят спина и плечи, хочется горячего душа и долгого сна. Лариса встретила его вакуумным молчанием, хуже всякого крика. Пила на кухне крепкий кофе без молока – редкость; обычно предпочитала бокал красного сухого каждый вечер, уверяя, что это главный напиток зрелости, все прочие – юношеское баловство. И вот она громко помешивала ложечкой сахар – тогда он еще не знал, что это лакмусовая бумажка ее сдающих нервов, – и еле заметно покачивалась взад-вперед под Non, je ne regrette rien[5], другую любимую пошлость. Не дала поцеловать ее в щеку – не больно-то и хотелось касаться губами обветренной кожи с археологическим слоем тоналки! – а стоило спросить: «Что случилось?», взорвалась. Закричала, раздраженная оперная певица, обиженная Карлотта, что все знает, Ваня так долго отвечает на ее сообщения и приходит поздно, потому что трахается со своей подружкой, какой там театр! Ларису же он презирает, считает старой коровой и дурой, а ночами, когда она спит, его тошнит в раковину от прикосновений к ней!

Шокированный выпадом Ваня тут чуть не улыбнулся: как близко порой вспышки гнева подводят к тщательно скрываемой правде. Он выслушал монолог – как всегда, пышный, бессмысленный, театральный, она ведь сама знает, что все – игра, просто порой заигрывается, молодеет без всякого чана кипяченого молока, вновь верит в великое и бескорыстное, – ответил «Ты все опять придумала» и ушел. На лестничной площадке приложил ухо к закрытой двери – услышал плач; все лучше тишины. В круглосуточном цветочном у дома нашел пятнадцать больших роз – ему случайно положили шестнадцать, да какая разница, их отношения все равно мертворожденны, – в супермаркете пробил у сонной кассирши баллончик с бирюзовой краской и на скамейке во дворе – осень, холодно – покрасил, пачкая пальцы. Не дождавшись, пока цветы высохнут, вернулся: Лариса уже была в спальне, лежала одетая, читала сборник стихотворений Блока – так она обычно успокаивается, тонет в воспоминаниях о былом и мечтах о несбыточном, – и даже не заметила, когда он подкрался, обнял ее сзади – чуть дрожа не от холода, а от ее скользкой, почти чешуйчатой кожи – и положил цветы, оставившие след на белых простынях. Она простила его глубоким поцелуем, потом – коротким, но быстрым сексом. Только после выслушала его доводы. Согласилась встретиться с Мальвиной, познакомиться – после той встречи вообще больше не переживала, видя их манеру общения и, как Ваня узнал позже, не считая Мальвину конкуренткой, разные весовые категории, возрастные, умственные и эстетические, так Лариса до сих пор говорит. Наконец заснула. А ночью Ваня пошел в душ, дважды отмылся с гелем – как всегда после совместных ночей, – прополоскал рот и, подавливая тошноту, долго стоял над раковиной. Только руки отмыть не вышло – бирюзовая краска осталась на ладонях.

Теперь, подбегая к старушке-цветочнице у входа в метро, Ваня думает: может, в отражении увидел бы себя в сером пиджаке, с изуродованным лицом? Ладони вдруг потеют, чешутся. Умыть бы руки! Да… умыть бы руки…

– Бабуль, – бросает он старушке, – сколько за пятнадцать розочек возьмете?

– Продам только шестнадцать. – Голос какой-то странный, неестественный.

– Бабуль, ну не похороны же. – Ваня тянется к розе, хочет вытащить, рассмотреть одну. Замирает от холодного касания.

– Испокон веков… – старушка держит его за руку, поднимает голову, обнажает в улыбке медные зубы, сверкает глазами-пуговицами, – так водится, что выбирают день торжественный родин и погребения. Ну а того, кто прыгал то туда, то сюда, я отношу на переплавку! Бери скорее розочки, и тогда из тебя, Ваня, я смогу сделать полезные вещи – чего тянуть-то, а?

И он бежит прочь без роз. Метро говорит с ним голосами троллей, их не заглушить даже внутреннему мату: какого хрена творится, с каких пор его преследуют монстры, рожденные то ли кошмарами его разума, то ли магией запертых в башнях колдунов, о которых Ваня узнавал от черта-библиотекаря, рассказывавшего о своей молодости: как впутывался в тайные кружки, как мнил себя Великим комбинатором и мечтал найти двенадцатый стул раньше остальных, а потом сбежать в белых брюках в другую страну, черт с ним, с Рио-де-Жанейро, да только время было другое, это теперь корни человеческие оборваны, изувечены, быстро, пусть и с нестерпимой болью, врастают в любую землю – промерзший грунт тундры или раскаленный песок. Нет, Ваня не соглашался быть настоящим Одиссеем – так, его тенью, подобием, пластиковой фигуркой в масштабе 1:100, столь ценимой коллекционерами. Хотя при чем тут Одиссей?

Вагон метро трясется, люди толкаются, дышать нечем – кондиционер сломался, – все куда-то спешат, смотрят в книги и телефоны, не слышат рокота троллей, их бессмысленной песни, льющейся по тоннелям, не знают, что с ними едет Пер Гюнт – ну какие глупости! – и не замечают два желтых глаза в конце вагона, следящие за Ваней прямо из-под сиденья. Провалиться бы в проклятое никогде! В духоте мысли скисают, думается о чудном: мать всегда учила не верить в россказни о потустороннем, жизнь – ржавый железный кулак, либо защитишься, либо упадешь навзничь, никаких фокусов, все просто, алгоритмично. И Ваня единственный не боялся страшных россказней сильных мальчишек, как оказалось, трусливых перед паранормальным – даже сам сочинял байки о трупе генеральской собаки, воскресающей каждое полнолуние и превращающей всех укушенных в зомби; о бензиновом монстре, прячущемся в старых «жигулях», уже не первый год стоящих во дворах; о злобном карлике, бродящем по лестничным площадкам в темноте, больше всего обожающем человеческую кровь и мерцающие лампочки – дзинь, дзинь, дзинь, еще одна сейчас погаснет, и он запрыгнет на шею, схватит, потянет за волосы, укусит! И вот теперь потустороннее мстит ему… или нет, помогает?

Спекшиеся мысли, сгустки