Человек человеку - Денис Викторович Лукьянов

края, где скучают пустующие исполины-замки, ожидая хозяев, но принимая только туристов; где пустуют некогда шумные ярмарочные площади, одинаково пригодные и для торговли, и для казней; где в густых лесах ночами, в полнолуние, еще скачут белоснежные единороги.

Я уехала в сказку. Летом переезжала в другую – к теплу, к морю, к свежим фруктам, в маленький Кадакес, где всегда прекрасно сочинялось, а сны – неудивительно! – словно сходили с полотен старого Сальвадора.

Но иногда, в особенно пасмурные дни, я думала о Ване, о его горящих глазах, об искренней вере в собственные силы – ему не нужно было рычага, чтобы перевернуть весь мир. И знала: родители, там, на небесах или в эфире, говорят: «Теперь она повзрослела, пусть не снимает розовых очков».

Ведь Ваню я больше не жалела.

Интересно, жалеет ли он себя?

3

Сейчас

Утро – головная боль, утро – привкус проблем, утро – слипшиеся веки. Ваня не видит, кому отвечает в нападавших за ночь сообщениях, пока не добредает до ближайшей кофейни, не выдавливает из себя улыбку, не просит «как обычно». И только под капучино с двойной порцией эспрессо очертания контактов наконец обретают форму, а туман вокруг вчерашнего дня рассеивается, и все равно не разобрать, где правда, где выдумка. Но Ваня разбирается и с другими делами – в театральном чате уже кидают утренние мемы кто во что горазд, Мальвина пишет с извечным «Как ты?»; с таким же извечным «Увидимся» пишет Лариса.

Надо поддержать легенду, написать ей что-нибудь приятное, приготовить сюрприз – Ваня уже нашел, куда сводит ее вечером, чтобы успокоить и умаслить, бар, посвященный поэтам Серебряного века, – а хочется кинуть переписку в архив, заблокировать, заблокировать, заблокировать… Но ничего, немного осталось. И пока Ваня пишет ей, чтобы не беспокоилась по поводу галереи, мол, все наладится, чтобы готовилась провести приятный вечер – место встречи он пришлет позже, – и волшебную ночь – как он ненавидит эту фразу, – ему названивает незнакомый номер. Какие тролли хотят добраться до него? Орки стоматологии, гномы банка или, быть может, эльфы из ежегодной лотереи?

Ваня закрывает глаза, делает большой глоток кофе, пытается прийти в себя – вчерашний день не дает покоя. Ведь бывает же…

Снова звонок. Ваня не выдерживает, отвечает и, смотря на кружку с остатками кофе, будто там, в пенке, – шпаргалки, – говорит:

– Блять, ну сколько можно, я занят! – Он забывает о лоске слов всегда, когда злится, нервничает, боится. Мат – его успокаивающий отвар. – У меня и так трещит голова, и если вы хотите предложить мне подлечить зубы или принять участие в опросе, то идите на хуй!

– Да, я догадывался, что вы занятой человек. – Ваня не успевает положить трубку: голос, низкий, суровый, сжимает сердце мертвецкой каменной хваткой. – Мне уже рассказали.

– Слушайте, кто бы вам там чего ни наговорил… – Интуиция подсказывает: ответ неверный, но Ваня продолжает: – Идите уже слышали куда.

– Опрометчиво, Иван. – Незнакомец усмехается. – По рассказам Олечки я вас как-то иначе представлял. Впрочем, не отрицаю, что мог быть назойливым – я старался.

– А, вы… – Руки холодеют. Свободной Ваня хватает чашку, но та уже остыла. Сквозит из-за открытой двери кофейни: утро прохладное. Или кажется? – А как вы…

– Не теряйте дар речи, вас это не красит, вы ведь сладко поете, – вздыхает отец Оли. – Что остальным, что мне. Попугаи хороши, пока красноречивы. Ну как вы думаете? Конечно, Олечка прибежала ко мне, визжа от радости, после вашего с ней разговора. И конечно, я попросил у нее ваш номер.

– И какая у вас ко мне просьба? – Ваня приходит в себя.

Чего только испугался? Неужели думал услышать голос тролльего короля, или жуткого нищего, или, того хуже, крестной – и зачем только мерзавцы напомнили?! Нет, не так, нельзя делать их слишком реальными – и почему такое почудилось? Но этот звонок, быть может, облегчит ему жизнь: главное – играть роль, выпрямить спину, держаться; на том конце – деловой человек.

– Ну вот, уже намного лучше. – Слышно шуршание бумагами, скрип кресла на колесиках. – Теперь ваша картинка у меня как-то склеилась в голове. Иван, мне без разницы, как, сколько и в каких позах вы трахаете мою Олечку… – Пауза. Легкий кашель, будто бы затяжка. – Но мне важно, как, сколько и каким образом вы ее радуете. Понимаете меня?

– Ну как вас не понять. – Отвечать надо коротко, метко. Это сделка на человеческом счастье, так она и заключается.

– Чудненько. В общем, я люблю, когда все мои женщины счастливы. – Он будто отвлекается на что-то. Пауза долгая, неестественная. – Я готов платить за счастье моей девочки, и готов платить много. Что у вас там, театр? Постановка? Приезжайте сегодня часам к шести. Обсудим. Не струсите?

Нет. Не материться. Сейчас нельзя.

– Обижаете, – улыбается Ваня сам себе. Знает: там улыбку почувствовали.

– Ну что же, прекрасно, сейчас сброшу вам адрес. – Отец Оли снова садится в кресло, опять шуршит бумагами. – И помните, Иван, таких, как вы, я обычно ем на ужин. Так, имейте в виду.

Разговор окончен. Ваня залпом допивает кофе, шепотом ругается; каждое слово – выстрел разрывной пули. Что же это такое, почему все навалилось разом, он привык решать проблемы поступательно, а теперь по пути на репетицию придется думать об отце Оли, о Ларисе, о троллях… Нет, последнее надо выкинуть из головы. Знал бы этот властитель кабинетов, как его, Ваню, уже называли трусом, когда он отказывался красть сигареты в местом магазинчике – так, забавы ради, курили из мальчишек с ржавыми руками и сердцами всего двое, самые старшие, – и когда юлил, избегая драк, и когда выдумывал отговорки, лишь бы пропустить важную контрольную: градусник к батарее – температура, чашка растворимого кофе без молока и желтые зубы – острая зубная боль, мамины духи на глаза – аллергические слезы. Но отец Оли… она обрисовала его большим, важным, хищным. С таким встречаться вправду жутковато – все равно что с мешком на голове приезжать к боссу мафии или к диктатору, озвучивающему предложение, от которого невозможно отказаться. Выбора не оставляют.

Уйдя в мысли, Ваня практически не следит за начавшейся репетицией, отвлекается, только со второго раза слышит вопросы актеров и отвечает монотонными «да-да-да, продолжайте». Больше всего старается не замечать Мальвину – сегодня ее много, и это тревожит, нужно ведь еще рассказать ей про Олины хотелки, договориться, чтобы пару раз уступила сцену… А что там говорили тролли? Предлагали решение всех проблем? Стоп, не думать