Человек человеку - Денис Викторович Лукьянов

лицо, потом руки – нет ли клыков, шерсти, пятен мха и плесени, вдруг он начал во что-то превращаться? Заставляет себя не думать о троллях – сон или не сон, сам уже не понимает. И все же думает. Зачем только? У него полно других проблем.

Например, делать из Оли актрису – и как-то объяснять это Мальвине.

Или не объяснять. Вообще не говорить?

Тролли хохочут, улюлюкают – воспоминания постепенно обращаются туманом. Но откуда они узнали про крестную? Эхом, будто передразнивая, они повторяют: «Отку-у-у-да мы зна-а-аем про кре-е-стну-ю?» Нет, уже не их голос.

Тогда

Однажды мать положила на кровать маленькому Ване, только-только проснувшемуся, две бумажки; он разлепил сонные глаза и увидел – два билета на море! Чемодан Ваня собрал за пять минут – любимый плюшевый медведь в тельняшке, футболка и шорты, на всякий случай белая рубашка, – мать долго смеялась. Ехали в душном поезде, с тетками и избалованными детьми, не желавшими делиться ни запеченной курочкой, ни пирожками, хотя мамы и настаивали. Ваня смотрел только на седого проводника, напоминавшего то ли волшебника, то ли колдуна – когда спросил его напрямую, получил подзатыльник от матери. Проводник промолчал, только подмигнул Ване.

Когда приехали – после суток пути – и заселились в небольшой отель на берегу анапского моря, Ваня, представлявший пальмы из «Пиратов Карибского моря» и гигантских ящериц из документалки, случайно попавшейся по телевизору, вприпрыжку пошел за матерью – аляпистое платье в цветочек и широкая соломенная шляпа. На береговой линии замер. Его тут же окружили десятки толстых женщин с жирными от крема спинами, десятки мужчин, испачканных горячей кукурузой, десятки подростков, угрюмо сидящих в тени пластиковых шезлонгов, и сотни окурков, стаканов из-под пива, огрызков, объедков рыбы, сорванных этикеток, смятых жестяных банок, бычков, полиэтиленовых пакетов, пробок… Мать шикала «свиньи», а Ваня шел и изучал каждое проклятое сокровище – не переставал думать о пиратах – и чужие ноги: ярко-розовые педикюры, шлепки на черные носки, огромные мозоли, пожелтевшие ногти. Они с матерью искупались – даже сыграли в мяч, – и Ваня уже подумал, что все наладится, но потом его засосало в водоворот проклятых вещей и странных людей-пиратов, их сторожащих, – обращаются ли они скелетами в свете полной луны? Ответьте, капитан Барбосса! Была бабка-повитуха, бьющая по паху пучком трав и заговаривающая на мужское здоровье всего за пару сотен рублей; были мясистые поварихи санатория, флиртующие с одинокими фиглярами, но воющие, лишь попроси у них добавки; были плавающие в море непотребства, от коктейльных трубочек до презервативов; были – по выходным – толпы чужих тел, безликая масса округлых и тонких, морщинистых и подтянутых, стоявших в ларьки за холодным пивом и горячей кукурузой; были ушлые продавцы, каждый день называвшие Ване разную цену на журналы про «Скуби-ду». И пока мать оставляла Ваню в номере одного на полчаса, уходя «по делам», он плакал, ведь его мечту о море, которое, казалось, так будет непохоже на ржавенький городок, зато напомнит далекие сказочные королевства из книжек черта-библиотекаря, скомкали и выкинули, объявив фальшивкой. Мать то ли не замечала Ваниных заплаканных глаз, то ли просто молчала.

Несколько лет спустя крестная заявилась к матери с двумя путевками, сказала: «Подарили на работе, а мне не нужно, это вам», получила решительный отказ, но после уговорила свозить хотя бы Ванечку:

«Мальчику ведь нужно мир посмотреть!»

Ваня не боялся ничего, даже дорогу готов был перебежать: после ржавых турников и крошечных домишек все тут казалось свежим, стремительным, неизведанным; в канализациях наверняка ждали монстры, а под самыми старыми зданиями – закопанные пиратами-нацистами-пришельцами сокровища. Санаторий напоминал замок из диснеевских заставок. Вырвавшись из цепкой хватки осторожной крестной, маленький Ванечка решил обежать все этажи за один день: влетел, напугав пенсионеров, вдохнул полной грудью запах свободы и, несмотря на прикрикивания уборщицы, которую потом не раз видел курящей и плачущей на розовой скамейке, понесся вверх, пока крестная не окликнула строго. Строгость ее была неуверенной, неумелой.

Были соляные комнаты, где крестная дремала и громко сопела, а Ваня игрался, как в песочнице, воображая себя потерявшимся в белоснежной пустыне; были ингаляторы, пахнущие мятой и ежевикой, и безвкусные кислородные коктейли – сплошь пузырящаяся пена, но крестная всегда уговаривала допивать, последним аргументом становилось «дома не попробуешь»; были ленивые утки на заднем дворике, без аппетита клевавшие брошенные толстыми тетками в бело-розовых халатах крошки хлеба; был бассейн – Ваня сидел на бортике, опустив ноги в холодную воду – стопы приятно сводило, хлорка кусалась, – а крестная медленно, черепахой плавала на спине; были большие часы в холле с картонными стрелками – время не менялось, застыло в вечном знойном полдне; и всюду здесь была крестная, крестная, крестная. Вот говорила ему, как себя вести на общем завтраке, шведском столе – его забавляло это сказанное нарочито серьезно «шведском», – вот разрешала подольше поиграть в настольный футбол в холле – Ваня впервые увидел и, всегда безучастный к любому спорту, загорелся, – а вот выслушивала все его придумки и, в отличие от матери, не фыркала, не приставляла к горлу железное «Хватит глупостей», а ловила слова на ладони, будто бумажных журавликов, и улыбалась: «Какой же ты выдумщик».

Ваня думал, что уснет быстро, но всю ночь крутил в голове эту фразу, смаковал, как клубнично-сливочный леденец, и гадал: может, раз крестная признала, что он такой выдумщик, не наказала и не отругала, у него получится вырасти и стать Одиссеем? И тогда, научившись врать так же ловко, он похвастается крестной, а она снова улыбнется, скажет: «Ну какой молодец!» – и опять отвезет его в санаторий, так непохожий на странное серое море – эту неудачную материнскую попытку любить. Ваня уже в те годы начал ценить воспоминания, даже самые страшные, изучал, как драгоценные самоцветы, собирающиеся в единый узор древней головоломки. Самоцвет давней поездки был расколотый, бледно-серого цвета, горный хрусталь, сквозь который смотришь на пасмурное февральское небо. Самоцвет этой – ярко-розовый, не дававший.

Крестная подарила ему настоящее приключение, доказала, что мир может быть не только ржавым, если не делать его таким, вовремя смазывать шарниры маслом; и вложила – тогда он еще не понимал, догадался только перед поступлением в институт, – искру веры в себя.

Засыпая той ночью, Ваня уже знал – вечно будет благодарен ей. Не устанет хвастаться своими фокусами и обманами!

Ее первой и предал.

Ее первой и обманул – по-взрослому, до разбитого сердца.

Мнимое воспоминание: Лариса

Рыцарь мой, рыцарь! Как мне хотелось называть Ваню именами Артура