Человек человеку - Денис Викторович Лукьянов

Нагибается и находит ржавый молоток, весь в воде и грязи, снова мчится за убегающей фигурой. Нет больше ощущения слежки. Теперь он, Ваня, следит и, кажется, догадывается, кого преследует – вандала-грабителя. А если он вооружен? А если… Но что-то тянет за этим чудаком, и непреодолимое желание догнать, разглядеть пугает Ваню больше всего.

Вскоре он совсем теряется в старинном видео 144p, в ряби и помехах из тумана и клубящегося под ногами пара. Бежит почти на ощупь, ориентируется по идиотской песенке и желтым глазам – чудак оглядывается на него, будто проверяя, не отстал ли. Но вот уже нет ни песенки, ни глаз – и Ваня кружит на месте, проклинает себя. Дребезжит телефон – наверное, Лариса приехала, нужно достать, ответить…

Земля уходит из-под ног. Темнота, сырость, грязь, вонь, удар, боль, жжение.

Ваня приподнимается на локтях. Проводит рукой по лицу, вытирая нечто налипшее, но делает только хуже – морщится от навозной вони. На ощупь находит в жиже – он что, провалился в яму проклятого Ранконра, за мгновение стал попаданцем в «Звездные войны»?! – телефон. Наконец решается открыть глаза – кроме света непогашенного, чудом уцелевшего экрана, ничего не видно. Сенсор работает. Ваня быстро набирает текст Ларисе, стирая опечатки, пытаясь попасть мокрыми пальцами по нужным буквам – та еще головоломка, – пишет: «Доехал до друзей, ужасно хочу спать, попытаюсь что-то выяснить. Целую».

Гасит экран. Шипит – саднит нога. Сплевывает – во рту кошкин лоток; никогда не думал ощутить нечто хуже поцелуев Ларисы; даже разбавленные кофе-какао маленькой школьной столовой, тушеная, воняющая химикатами капуста и серая безжизненная печенка порой казались вкуснее.

Но теперь все много хуже.

Ваня старается встать на ощупь. Получается не сразу – ноги скользят, он пошатывается. Хватается за холодные, мокрые кирпичи: стена? Шумит вода. Грязь, сырость, вонь – канализация, логово жуткого клоуна? Только кинговских сюжетов не хватало. Ваня пытается дать глазам привыкнуть к темноте, поднимает голову – вот и дырка люка, куда он провалился; хорошо, что неглубоко, хорошо, что оказался жив. Его что, вели сюда? Или он сам навернулся? Не выдерживает, включает фонарик в телефоне – с третьего раза, экран все неохотнее реагирует на мокрые пальцы. Связь поганая – сообщение только ушло.

Он тянется в карман пиджака за цветным платком, прикрыть нос – воняет гнилой картошкой, а еще мертвечиной, а еще рвотой, а еще мочой, какое-то колдовское зелье или нет, того хуже, самогон троллей, убийственный для человека. Платка нет – оставил Ларисе. Ваня скрипит зубами – от вкуса во рту дурно, только бы не зарыгать слизнями, как бедный Рон Уизли, – и прикрывает нос натянутым воротом футболки.

Как выбраться? Кричать нет смысла: дождь заткнет рот, не пискнет и мышь – и странно, что нет их писка и здесь; мертвецки одиноко, и не скажешь, что оказался в преисподней, где тогда духи, демоны, грешники, почему одни не потешаются, другие не стонут от боли? Выход один – идти вперед, хлюпая по зеленовато-бурой грязи: вода загустела холодцом, вместо копыт в кастрюльке еле различимые мерзости, мусор и гнилые объедки. Ваня весь мокрый и липкий: прямо как в школе, когда, рыцарски покоряя сердце длинноволосой девчонки, мартовским вечером залез на трансформаторную будку и похвастался, что научился как следует прыгать; она ждала – а Ваня боялся лишний раз вздохнуть, но все же зажмурился – и сиганул прямиком в лужу, запачкал новую куртку. Протер глаза, стерпел гудение в ногах и хотел спросить «Ну как?», но увидел, как девчонка смеется пуще мальчишек, разодравших руки на турниках, – им-то задирать его уже наскучило. И вот сейчас – лучше бы выключил фонарик, не видел бы упаковки из-под «Доширака», использованные презервативы, яблочные огрызки, окурки, осколки, дохлых крыс – Ваня слышит ее смех. Почему воспоминание такое яркое – как сон, где прикосновение чувствуешь как наяву?

Нет же, это не воспоминание вовсе. Смех другой – грубый, гортанный, да и не смех вовсе – бормотание, чудная песня. Ваня щурится – вдалеке, там, куда уходит канализационный тоннель, мерцают огни-миражи, и чьи-то силуэты потерялись в первобытном танце, и мычат на незнакомом языке, или, может, не язык это, а его отголоски – древние комбинации, понимаемые не умом, а чутьем, и лишь тысячи лет спустя проклюнувшиеся в голос – торговли, науки, политики, искусства.

Возвращается иррациональное желание следовать за пугающим, необъяснимым. Ваня поддается ему – вдруг там как в девстве: за любым странным шорохом, за любой удлиненной тенью, за любым рассветным заревом таится сказка. Зайди в шкаф – и очутись в ней. Не выйдет – просто придумай ее.

Ваня идет к источнику света. Звуки – точно пение! – все громче, но до сих пор не разобрать слов. И вот он совсем рядом, еще чуть-чуть, и истина откроется ему – силуэты различимы, сплошь горбатые, уродливые. Остается сделать глубокий вдох и нырнуть в неизбежность: черт, зачем он это делает, ему нужно спасаться, искать путь наверх, иначе он задохнется, его не найдут, сожрут крысы или все же людоед-клоун. Но шаг, но шаг, но шаг, но шаг, но шаг…

Его хватают под руки – грубо, резко. Тащат к источнику света, а он брыкается в каменной – именно так! – хватке, чувствует прикосновение поросших мхом валунов и собачьих лап, кричит: «Твою ж мать! Охуели?!» Его ставят на землю – обратно в вязкую жижу, – он поднимает голову, теперь уже щурясь от источника света перед носом, – костер и свечи вокруг него. Столбенеет. Как в это поверить?

Перед ним на троне из груды мусора сидит тролль, почесывая живот и зеленоватую, в плесени будто из театрально грима, бороду; нет, это не просто тролль, какое невежество, – сам король, но вместо венца из пластиковой белиберды – хотя вот и он, лежит рядом, – на голове ржавый дуршлаг, в руке – большой половник, на плечах – серый пиджак на два размера больше. Король поднимает руку – жилистую, в черной волчьей шерсти, с медвежьими когтями, мозолями и бородавками на коже цвета могильного камня – и сжимает в кулак. Половником бьет по дуршлагу на голове. Песня затихает. Король кричит:

– Сми-и-и-рно! К чему хорохоритесь так? Эка смотрите, кто к нам пожаловал – его заждались мы давно, вернулся и как исхудал, каким румянцем покрылся. – Он втягивает носом воздух, словно пытаясь учуять что-то. – И пахнет совсем… никак! И так и сяк – а так не бывает!

Это снова какой-то пранк? Конечно. Пранк!

– Так, блять! – Ваня наконец находит силы говорить. – Ребята, если