Человек человеку - Денис Викторович Лукьянов

и сэра Ланселота, хотя с первого пластикового поцелуя знала – нет между нами ничего возвышенного. Но я заставила себя поверить в несуществующее и в собственной лжи была счастлива: наконец-то ожили рыцари из книжек – их мои одноклассники приносили в школу и часами рассматривали на перемене; я подслушивала, а они не выгоняли, зная, что не бывает настоящих рыцарей без прекрасных дам.

Я писала стихи – чем не занятие для принцессы в башне?

За мазками всего того серого, что окружает нас, я видела цветные всполохи. Родители до последнего твердили: так и не выросла наша большая принцесса. Я выросла – просто по-настоящему. Не перестав чувствовать биение сердца мира, не перестав ощущать его подлинное тропическое дыхание.

Разбивать розовые очки – наша главная ошибка.

Мои, словно с обложки «Лолиты», всегда были со мной. До Вани.

В институте я искренне верила: все исправимо! Порой хотелось оказаться рядом с собой маленькой, потрясти за плечи, сказать: «Не показывай никому своих стихов, еще рано!», чтобы больше не краснеть, гостя у родителей и находя старые тетрадки – неумелые рифмы, глупые смыслы. Нас, поэтов, в группе было трое – филологи часто надеются, даже если сами боятся признать, что они – новые Пушкины-Есенины-Бродские, просто все вокруг иные, твердолобые, грубые. Мы мечтали открыть свой поэтический клуб. Не срослось – разлетелись уже к концу первого курса. Каждый считал себя особенным, лучше остальных.

Я-то знала, что по-настоящему особенная только я. Таинственная незнакомка в ночных шелках, королева кучерявых облаков! Я создана вдохновлять других и жить одним только творчеством.

Родители мирились, давали деньги, только все шептали: «Нет, не выросла».

Пока мои сокурсники искали работу – а иногда несколько работ, – чтобы путешествовать и проводить вечера в барах, я ходила на выставки и поэтические вечера, да только никогда не читала при чужих своего – расхаживала по съемной квартире, чуть вальсируя, и напевала придумки только стенам, самым верным слушателям; остальные были неспособны понять – не стоило проверять, чтобы убедиться. Ища, куда потратить время, устав от сочинительства и походов туда-сюда, я стала записываться на курсы: то бралась за кисти, то складывала бумажных журавликов, то слушала запьяневших писателей на мастерской прозы.

И все бросала. Зачем доводить до конца, если никто не поймет? Мелочно, все так мелочно – теперь я мечтала сама организовывать выставки и литературные вечера, быть центром маленькой вселенной, притягивать всех своим обаянием, изысканными манерами, по последней моде, но с одним-двумя старинными аксессуарами из дорогущего секонд-хенда – мир создан ради того, чтобы все крутились вокруг меня, крутились, крутились, пока я сама бы не выгоняла их: право, хватит, вечер подошел к концу, пора и честь знать…

Когда я встретила их и покрасила волосы в розовый, родители опять вздохнули: «Нет, не выросла». Но они – уже и позабыла, какое причудливое название подобрали своей, нет, нашей компании, не-мертвые поэты! – ночами рисовали граффити, воровато озираясь, а днем то плескали краску на холсты, наслаждаясь получающимся хаосом, то исписывали десятки листов бумаги, играясь в Данилевского и Маяковского, выстраивая слова фантасмагоричных рассказов и стихотворений то лесенкой, то спиралью, то треугольником. Они проводили меня на странные подпольные тусовки – где-то там словно вот-вот должно было заиграть «Кино» с одолженного у соседей винила или, чего почище, загремели бы сами Pink Floyd! Там мы сидели допоздна: стихала музыка, оставались одни сонные бармены, все выдумывавшие, как бы поскорее выгнать нас.

Тогда-то, не помню почему – кажется, сама вселенная подсказала мне, я как никогда отчетливо услышала биение ее галактического сердца, будто наконец отложило уши после долгого перелета! – я прочитала им мои стихотворения. Они молчали неприлично долго. А потом взорвались аплодисментами и криками «Наша розовая муза!». Думаю, они ничего по-настоящему не поняли. Удивились, решили поддержать. Но я – поняла. Со всей очевидностью. Я и правда Незнакомка; та, что на один вечер превращает в поэтов даже пьяниц с глазами кроликов.

Мне кажется, я хотела видеть в Ване рыцаря именно поэтому: он напомнил мне их, нет, нас – молодых, верящих в собственный успех и гениальность. Когда-то, в один из редких дней, когда больше говорил, чем слушал, он внезапно признался: как ненавидит стариков, не дающих ходу молодым, забывающих, что с возрастом приходит не только мудрость, но и сонливость, забвение, неумение отличать тухлое от свежего – ведь тухлое кажется таким ностальгическим, родным. Я думала точно так же, пока моим розовым волосам возвращали яркость, – только не осмеливалась озвучить мысли пожилой армянской парикмахерше, любившей поболтать.

Я не полюбила Ваню – однажды уже сильно обожглась о мимолетную, но казавшуюся вечной любовь. Незнакомка не может любить, только вдохновлять и растворяться в чужом творчестве. Я согласилась на его лицемерную игру – тогда-то думала, она просто детская, наивная, о, как сверкали доспехи моего рыцаря, как умело он начищал их, покрывал колдовской пыльцой фокусов! А ведь у меня и так было все: уже много лет вокруг крутились молодые и старые художники, желая увидеть свои работы на одной из выставок, я давала интервью еще в бумажные «Афишу» и «Сноб», у меня хватало денег на жизнь, а времени – на стихотворения: писать я не прекращала, с каждым годом делала рифмы все неочевиднее, а стиль – сложнее, непредсказуемее, обыгрывала античные сюжеты и шекспировские сонеты в современности… так почему я согласилась?

Кажется, я поняла, когда Ваня сделал, что сделал.

Незнакомка никто в одиночестве, как принцесса – никто без рыцаря, ждущего ее у подножия башни. Я чувствовала это. Порой, до того, как повстречать Ваню на выставке, просыпалась посреди ночи и не могла понять почему; тело было невесомым, мир вокруг – пустым, без цвета и запаха, а утренний кофе – безвкусным. Мне нужен был кто-то рядом – и я доверилась Ване, зная, что он никогда не полюбит меня, ему нужно другое.

Я и не хотела любви. Да, я хотела простого секса – кто сможет меня обвинить? Но больше всего я… хотела просто снова читать кому-то стихи – так ни разу ему и не прочитала. Не нашла сил. Думала, вот-вот, пообщаемся еще пару месяцев, и обязательно; может, он даже сам попросит!

А потом я узнала его настоящего – не рыцаря, а страшного горного тролля-колдуна! – и добровольно сняла розовые очки, обнажив серый-серый мир, весь в отвратительной краске коммунальщиков, которой убивали когда-то наши граффити. Но вскоре поняла, что жить вот так не смогу. Я нашла себе новые розовые очки – уехала из невыносимого города-башни в те