Человек человеку - Денис Викторович Лукьянов

о них. Только этого не хватало. Не сейчас. Может быть, как-нибудь перед сном, в кровати, когда рядом не будет никого, получится собрать причудливый пазл успеха – каждая деталька встанет на свое место, останется только как следует зафиксировать ее.

– Вань. – В перерыве Мальвина садится рядом. Он делает вид, что не замечает ее. – Ва-ня-я-я, все хорошо? Это ты после вчерашнего так? Я же тебе говорила, под одеяло и спать…

– Да не обращай внимания, – отмахивается он. – Так, самочувствие не очень. И задумался о всяком. В дурку пока рано. Надеюсь.

– И о чем ты задумался, мыслитель? Ты, кажется, последние полгода только об одном и можешь думать – о спектакле. Так, что уже тролли мерещатся! – Мальвина хочет рассмеяться, но не находит отклика на Ванином лице. Стараясь не оставлять зазора неловкой паузы – актриса! – тут же добавляет: – Ну или не только о спектакле! На всякие удовольствия в разных позах вас тоже хватает, господин режиссер. Вот и думайте, о чем я!

– Да я задумался о предательстве… – протягивает Ваня, словно не услышав пассажа Мальвины. Стучит костяшками пальцев о подлокотник зрительского кресла. Медленно и мучительно решается.

– Чего вдруг? Это ты уже планы на следующую постановку строишь? Что, мы бахнем «Мастера и Маргариту»? Давай сперва хотя бы расхреначим всех троллей. И просто бахнем по «Маргарите»… – Мальвина закидывает ногу на ногу. – Ну давай, колись уже. Мне-то все можешь рассказать.

– Да я вот думаю. – Ваня вздыхает. Смотрит в пол. – Предательством ли будет, если на репетициях твою роль еще два-три раза дополнительных прогонов сыграет Оля?…

В повисшей паузе легко утонуть, захлебнуться. Ваня поднимает глаза на Мальвину, сидящую с каменным лицом.

– Если считаешь, что после такого меня надо побить. – Он выпячивает грудь. – Бей, не жалей! Я весь твой!

Мальвина ударяет его ладонью. Сильно – даже жжется.

– Да, надо бы! – Она срывается на смех. – За то, что ты такой идиот! Ну что за глупости – конечно, я не против. Думаешь, совсем дура? Вижу ведь, как она смотрит на нас, пока мы репетируем. И как прикладывает к себе костюмы и иногда крутится в гримерке у зеркала.

– Она, знаешь, как попросит, как сделает вот такие глаза… – Он пытается повторить выражение Кота в сапогах. Понимает, как идиотски выглядит, – смеется. – И что делать? Отказывать? Я просто боялся, что ты…

– Ваня, это пара репетиций. – Мальвина кладет руку ему на плечо, приобнимает. – Я ведь тоже девушка. Тоже все понимаю. У каждого есть маленькие желания. А если бы она попросила, а ты бы отказал… представляю, каково это! Сплю с ним, а он даже в такой мелочи не готов помочь!

– Есть такой формат «без обязательств», – напоминает Ваня.

– В котором все равно почти всегда появляются обязательства, – передразнивает Мальвина, но это он пропускает мимо ушей.

– Спасибо, что не обиделась.

Как хорошо, одной проблемой меньше.

– Я же не без мозгов! – Мальвина встает, хватает Ваню за руки, тянет на себя, вытаскивает из кресла. Он сопротивляется. – Ну дав-ай! Кто тебя надоумил про предательство? Мадама твоя?

Не хочется думать о Ларисе – порой, в «космическом потоке вдохновения», она действительно часами вещает об искусстве, ищет, почти как одержимый с интернет-форумов, связь между несочетаемым: графикой Дали, текстами Гессе и идеями Платона; фантазиями Борхеса, чудовищами Босха и крысами Бэнкси; биографией Нерона, картинами Мунка и повестями Гоголя; в такие моменты она – поэтесса в шелковом платье музы – говорит мелодично, без остановок и требует его, Вани, ответов, а он мечтает поскорее расплатиться с ней дешевыми подарками, дешевыми комплиментами и дешевым сексом – она сама возведет все в абсолют, ведь в тех облаках, где она витает – и всегда мечтала, с ее же слов, витать, – всякая мелочь десятикратно прекрасней.

Мальвина всегда говорит ему, когда он сетует на Ларисино пустословие: «У меня вообще нет права тебя осуждать – я и ради роли трахалась, и дарила какую могла любовь, и мечтала яростно до невозможности, веря в собственную исключительность». И вот Ваня уже вспоминает, как приехал к ней после расставания с Карабасом, скандала: она позвонила под утро, заплаканная, – и помогал собирать осколки тарелок, казавшиеся ее, Мальвины, осколками, еще теплыми, только-только открошившимися от души. Она сидела на табуретке: залезла с ногами, обхватила колени, плача и повторяя одни и те же тихие проклятия Карабасу: «Мудила, мудила, мудила…»

– Да нет, не Лариса, и уже хорошо, – отмахивается Ваня. – Забей. Пора возвращаться к репетиции. – Он наконец дает Мальвине вытянуть себя из кресла. Хлопает в ладоши. Где нашел в себе бодрость? – Так, ребята, собираемся! Сегодня еще немного осталось. Давайте замутим настоящих троллей и кобольдов!

– Про Олю им скажешь? – шепчет Мальвина.

– Попозже. Даже, наверное, напишу, как закончим. Все равно нужно будет время, чтобы график пересобрать. Я ее предупредил.

Все потихоньку стягиваются на сцену. Кто-то, кажется, хихикает на задних рядах – Ваня не выдерживает, оборачивается, заглядывает под кресла. Никого. Или видит горящие желтым глаза? Мурашки по спине – за ним опять следят. Неужели они же?

Но репетиция продолжается, Ваня мечтает провалиться в нее. Только думает все еще об одном.

Правда ли предательство, а не трусость, как их заставили выучить на уроках литературы, когда проходили «Мастера и Маргариту», – самый страшный грех?

После репетиции Ваня убегает раньше всех. По дороге – вбил в навигатор присланный адрес – пишет в чат: завтра репетиция отменяется, давайте отдохнем, да и я себя неважно чувствую. Ему желают здоровья – а лучше бы пожелали стабильной кукухи. В голове вновь ударом гонгов троллье «Крес-тна-я!» – он вздрагивает, думает, ах как было бы просто: раз – и правда стать собой довольным; может, тролли – не так уж и плохо?

Ваня спешит. Поднимается ветер, голубое стеклянное небо постепенно коптит серыми тучами с трупно-фиолетовыми пятнами. Капризы погоды – мелочи, Ваня не переживает, даже когда слышит далекий гром; тревожится о другом – опять холод гусеницей ползет по спине, опять кто-то пристально наблюдает за ним. Завернув в безлюдный переулок, Ваня замедляется, останавливается и прислушивается – не показалось, звук шагов по гравию стихает. Гнетущая предгрозовая тишина – даже гром больше не стремится нарушить ее.

– Дедушка сказал, – Ваня вздрагивает, услышав знакомый голос. Он снова упал, ударился? Разворачивается, опускает взгляд – узнает маленького тролленка с желтыми глазами, – что обиды на вас не держит!

– Ну, блять, просто замечательно! – Ругань – способ борьбы с потусторонним. Она чересчур реальна. Она – крест, святая вода и осиновый кол Ван Хельсинга. – Мне-то это на хуя знать? Вы и