Человек человеку - Денис Викторович Лукьянов

Тот потешался над ним всю ночь, только хохоча над беспомощным: «Никто! Меня зовут Никто! Я обманул тебя! Почему ты не обманут?»

О профессоре-хоббите Ваня не слышал долго и мечтал, чтобы «долго» растянулось до «никогда». Но однажды увидел его фотографию в модном глянцевом журнале – лежал на соседнем столике «Одиссеи Одиссея», – зачем-то попросил у незнакомца почитать, тот только пожал плечами, кивнул. Ваня пробежался по тексту огромного интервью быстро, выхватил только заточенные слова: «увольнение», «начал жизнь заново», «все перестроил», «основа – моральный стержень», «помог сделать сценарий этому фильму», «пригласили поработать еще над парой картин», «в детстве вообще-то всегда мечтал делать кино», «сделал то, о чем всегда говорил студентам».

Во рту скопилось столько горечи, что хотелось плеваться. Вот он, Ваня, сидит и лелеет мечты о постановке, все прыгает и крутится; а вот поверженный им хоббит, все равно вставший с колен и сумевший чего-то добиться. Сделать так, чтобы о нем говорили. Получается, прав был профессор? Нет! Не был! Что он понимает! Ваня зачем-то купил журнал себе: дома прочитал внимательно, въедаясь в каждое слово. Искал упоминания себя. Не нашел. Ни одного. Даже намеков не было.

А он-то думал… Такое проклятый хоббит на всю жизнь запомнил. Нет, забыл, как дурной сон, ползущий утренней дымкой утра не с той ноги. Подружка его была рядом на фото – довольная, в дорогих с виду нарядах. Как только ей удавалось вить из него веревки?

Однажды, после первых ночей с Ларисой, Ваня вспомнил о ней.

Заплакал, проблевался и послал к черту.

Сейчас

Защитившись зонтиком – возвращаться теперь только с таким щитом или на таком щите, – Ваня блуждает по дождливому городу призраков в доспехах: траур ему идет, в лужах кривляются огни витрин и светофоров, отражения трескаются под каблуками и кроссовками, хруст – и остается только красочное месиво, и улицы меняются местами, и названия переулков звучат на незнакомом, мертвом языке, и номера домов вдруг делятся надвое, натрое, пока не раскладываются на неизвестные иксы и игреки.

Ноги выводят к неработающему – откроется ровно в восемь вечера – бару. Ваня прилипает к стеклу и сквозь разводы едкого мистера пропера или какой другой чудо-жидкости видит: вон, в фиолетовом неоне, сидит кудрявый студент, на радостях пьющий уже второй горящий шот; вон ребята из массовки шепчутся о чем-то у дверей туалета, куда всегда ходят по двое или по трое; вон Оля щебечет с молоденькой официанткой в чулках, а вот он, Ваня, сидит, закрыв лицом руками, и голова болит – тогда или сейчас? – от кучи проблем, пока остальные – сам предложил – празднуют первую удачную репетицию, надеются на успех, хотя бы его четвертинку, даже семян волшебных молодильных яблок им хватит; один Ваня знает, какой ценой возможно добиться желаемого – замеряет на старых аптекарских весах, грамм к грамму: отданное и полученное. И вот к нему подсаживается Мальвина – даже она пьет, – толкает в бок, протягивает: «В-а-а-ня, ну хватит, помучаешься в другой раз, всегда успеешь. Что-то, когда тебе сорвало крышу и ты бахвалился перед студентами абсолютно бухой, ты ни о чем не думал. Вот и сейчас – не думай». И Ваня, стоя перед стеклом и вглядываясь в темноту, освещаемую только неоном воспоминаний, открывает рот, слово в слово повторяет свой тогдашний ответ: «Как вообще отдыхать, когда впереди еще столько вранья, столько гнилых поцелуев…» Мальвина отставляет бокал – оказывается, держит два, себе и ему, – садится рядом и, закинув ноги на стол, отвечает сухо, голосом школьной учительницы, пришедшей работать молодой, а кончающей – старухой с десятком прозвищ: «Вань, ну ты же сам все это придумал – и мне постоянно повторяешь об этом. Так что пути назад нет. Лови момент». Ваня – и тот, и нынешний – усмехается, берет свой стакан – даже теперь чувствует фантомный холод ледяной крошки внутри, крепость виски и сладость сока, – повторяет тост: «Тогда за успех и хитрость». Пьет – и все равно думает и думает, думает и думает, думает и думает.

И тогда – и сейчас.

Ведь пути назад нет.

За шумом воспоминаний – или дождь усилился? – Ваня не сразу слышит звонок. Чуть не роняет телефон в лужу, берет трубку, затаивает дыхание.

– Ну что же, Иван, давайте экономить время друг друга. Да или нет?

Нечего больше думать. Пути назад нет – так ведь, Мальвин? Или все же есть? Как соврать в этот раз, как ловко сыграть, где найти спасение? Нигде. Ни-где.

– Да, – отвечает громко. Повторяет будто для самого себя: – Конечно да.

– Чудесно. – Король смеется. Споет ли ему песенку, напомнит ли о крестной? – Сделайте так, чтобы после ближайшей вашей репетиции Оленька была счастлива. А там мне останется только щелкнуть пальцами – все камушки бесконечности давно в моих руках. Надеюсь, отсылочки вы понимаете.

Уже намокли кроссовки и брюки, зонтик вот-вот унесет ветром. Никакого метро, там улюлюкают тролли, там ждет старик с глазами-пуговицами. Желтое такси – луч света; о чем говорит водитель? Пустые звуки. Какие у него могут быть проблемы? Проблемы сейчас у Вани.

Он забегает в круглосуточный магазин у дома – мираж из красно-зеленого света – и вместо предательского вина или верной водки – как предвкушали мальчишки с ржавыми руками первый запретный глоток! – покупает пакет сладкого ананасового сока: такой приносила после работы мать, экзотика ведь, фрукты, витамины, полезно, ананасовые колечки будут в другой раз, подорожали, и вообще сплошная халтура, кислющие, тухлые.

Звон ключей, пустая квартира: тишина, одиночество, но нет же, всюду эхо Мальвины – вот она сидит на кухне и показывает ему с телефона этюды первокурсников, тыкает пальцем кудрявого Пера Гюнта; вот она, простуженная, но все равно приехавшая, выходит из ванной – сморкалась – и смотрит с Ваней зарубежные постановки их спектакля, смеется – как хорошо, что гениальным им показалось одно и то же; вот она помогает погладить рубашку, пока Ваня, полночи простоявший скрюченным над раковиной, заставляет себя вылезти из постели.

Призраки, фантомы, проекции – они дышат, шепчут, шуршат.

Ваня один. Один пьет сок – пакет уже почти пуст, – один листает новости – алгоритмы подкидывают статьи о погроме в Ларисиной галерее, – один гладит рубашку и брюки на утро. Отвлекшись на очередной, слишком явственный фантом – уже Ваня успокаивает Мальвину после расставания с Карабасом, убеждает, что все это – преходящее, а ее талант – вечный, еще пять годиков, и она станет