Трясина - Борис Айроевич Саркисов

Чародея беспокоили вести, поступающие из города. Ясно, как божий день, что за Мидасом началась охота. Это разрушало все планы. Отпускать Мидаса в водоворот событий, где он непременно станет жертвой, нельзя. Первый «охотник» попал в капкан и покоится в подземелье. Судя по вещам, обнаруженными в его карманах, таких охотников немало. Листок с графическим изображением дерева — тому подтверждение. Колымей без труда вычислил рисунок и сделал вывод: в городе действует мобильная преступная организация, в сетях которой барахтался Рэм.

Наконец в сопровождении Игната появился Мидас. Сын по плоти, инопланетянин по духу, он шел походкой праведника, вдыхая полной грудью свежий воздух, настоенный на запахах трав и влажной земли. К мысли, что это Мидас, и только Мидас, Колымей стал привыкать. По мнению Игната, тот наделен феноменальной памятью: за три часа занятий узнавал о земной жизни столько, сколько обычному смертному не под силу за целый год. Память у него без «дыр»: если записалось там — навсегда. Не мозг, а компьютер.

Когда оба нырнули под навес беседки, Колымей усадил гостя за стол и прежде, чем посвятить его в свои замыслы, поинтересовался:

— Как себя чувствуешь?

— Акклиматизация проходит нормально, — ответил тот, бодро прощупывая суставы ног. — Стою на земле твердо.

— Меня, естественно, интересуют многие вопросы.

— Что ж, задавай. На то я и преодолел время и пространство и прибыл по твоему зову в эту обитель.

— Скажи, память у тебя одна? Не примешивается ли к ней память Рэма?

— Память у меня одна, своя собственная.

— Ты помнишь свою прежнюю жизнь?

— Конечно.

— О ней мы обязательно поговорим. Сейчас же меня занимают новые, земные записи в твоей памяти.

— Сперва мне почудилось, что я нырнул в темный тоннель, — охотно стал рассказывать Мидас, по-прежнему держась холодно и отчужденно. — Не знаю, сколько я летел, но помню, как проник в закодированную моей памятью плоть. И тут почувствовал, как наливаются жизненной силой мои конечности, как оживает все тело. Я понимал свое комическое положение, но, собрав всю волю, продолжал недвижимо покоиться в тесном ящике. Я лежал и слышал голоса, шепоты, вздохи, подавляя в себе желание открыть глаза или пошевелиться…

Когда Мидас умолк, Игнат решил, что пора выяснить то, что он тщетно допытывался у Колымея.

— Нам известно, — сказал он, — что дух землянина, оставляя свою плоть, теряет память и не может восстановить в сознании свой прошлый образ жизни при перевоплощении. Почему?

— У нас память сохраняется, — пояснил Мидас.

— Но почему? — охваченный любопытством, переспросил Игнат.

— Что почему? — Мидас потупился в замешательстве.

— Почему землянин ничего не помнит из своей прежней жизни?

Мидас пожал плечами.

— Попробую ответить я, — поспешил вмешаться Колымей. — Известно, что после физической смерти память подавляется из-за ее болезненности. Это своего рода амнезия, только в гораздо большей степени. А у представителей высшей цивилизации, как подтверждает Мидас, подобная амнезия отсутствует. Почему? Думаю, что благодаря более развитому и свободному интеллекту. Поэтому он помнит свою прежнюю жизнь, на что я, кстати, и рассчитывал. Он живет в нашем будущем, его разум, его дух, значительно опережают наше время. — Колымей, выдержав секундную паузу, спросил: — Ты, Игнат, полагаешь, что мы при жизни не испытываем такую амнезию?

— Но такое с нами не происходит.

— Происходит, — утвердительно покачал головой Колымей. — И не раз. Как часто бывает, когда ты, проснувшись, пытаешься вспомнить только что увиденный сон, но чувствуешь, как он ускользает из памяти, и вдруг ты с горечью осознаешь, что тебе уже не вспомнить его. Он улетучивается, и навсегда. Нечто подобное происходит с нами при отделении духа от тела. Правда, потом, при перевоплощении, словно отдаленные вспышки зарниц, всплывают в памяти эти видения, и ты недоумеваешь: мол, где-то я это видел, где-то слышал, но где — не припомнишь. И ты остаешься почти на нулевой памяти перед Новым походом к вселенским Тайнам.

— Почти убедил, — согласился Игнат. — Такое действительно происходит.

— Однако не стоит переоценивать наши особенности, — заметил Мидас. — Дух наш не столь совершенен, как вы думаете. Впрочем, все познается в сравнении.

— Но чтобы сравнивать, надо знать возможности высшего духа, — не сводя любопытных глаз с Мидаса, продолжал допытываться Игнат.

– В отличии от вас, у нас говорят: у здорового духа здоровое тело, то есть наоборот. Именно благодаря духу мы можем выживать в самых экстремальных ситуациях: заживлять свои раны вплоть до исчезновения рубцов, против нас бессильны микробы и вирусы. Мы всегда можем постоять за себя: достаточно сфокусировать взгляд на определенном предмете и дать приказ: «Уничтожить!», как голубой луч, подобный лазеру, может прожечь насквозь…

Мидас раскрыл ладонь, и на ней засияло что-то вроде светлячка.

— Что это? — спросил Игнат.

— Прозрачная пластинка, вырабатываемая изнутри. Это мой астрал, мое второе «я». Пластинка питается энергией от электромагнитного поля моей планеты. Все это должно быть и у вас в случае ускоренной регенерации духа.

Трудно было Игнату переварить все то, что непостижимо земному разуму, но не верить Мидасу он уже не мог. Может быть он — некий скомбинированный индивидуум, брошенный в пределы нашей досягаемости, некая загадочная выдумка Творца, некий мираж, временно посетивший нас в урочный час? И он поспешил затронуть тему, которая давно волновала его.

— Скажи, какого ты представления о Творце?

— Как тебе сказать…

— Так, как ты думаешь, — Игнату не терпелось услышать великую тайну.

— Он в нас, а мы в нем, — загадочно ответил Мидас.

— Нет, конкретнее объясни: каков из себя Творец?

— К сожалению, его никому не дано видеть. Думаю, он до того могуч и велик, что его не объять и миллиардами глаз. Это — Абсолютный Дух, материализованный во Вселенной. В каждом из нас — искорка его разума.

Колымей выразил признательность Игнату за то, что тот в кратчайшее время успел напичкать гостя земными знаниями: Мидас в совершенстве не только овладел языком, но и переходил к сравнениям и метафорам. После небольшой заминки чародей решил остановиться на своих замыслах и тревогах.

— Мидас, сперва мы думали дать тебе полный простор, чтобы ты на практике познал нашу действительность, но… обстоятельства изменились.

— Я прибыл сюда с миссией и обязан исполнить свой священный долг, — твердо и уверенно заявил Мидас. — Не в моих правилах пресмыкаться. Я должен сыграть отведенную мне роль. И я ее сыграю…

Как-то бесшумно появилась в беседке Полина, держа в руках поднос с долмой в виноградных листьях. Она выставила на стол большое блюдо, и все принялись за еду. Застолье сперва проходило натянуто, потом слегка разогрелось и достигло приятной теплоты взаимного понимания. Колымей прилагал все старания занимать Полину,