Хтонь за околицей - Саша Бакушкина

Но вот пригрело солнышко. Небо стало высокое и голубое. Барматошка выбрался на крыльцо – просушить под весенними лучами промокшую после хождения по лужам полосатую рубаху. Кикимора показалась из сарая, подслеповато прищурилась и, заметив доброхожего, подошла к крыльцу.

– Как дела, Барматей?

Он довольно улыбнулся:

– Прекрасно, Кика.

Она села рядом. Доброхожий заметил в ее руках небольшой мешочек.

– Это что у тебя?

– Гостинцы.

– Кому?

– Лесавкам. Пойдешь со мной?

– Конечно!

Кикимора кивнула, поднялась и потопала в сторону леса. Доброхожий подоткнул рубаху и поспешил следом.

Он уже носил лесавкам гостинцы. Пару прошлогодних конфет, три пластмассовых кристалла, которые отбрасывали чудесные блики, когда на них попадал солнечный луч, кусочек разноцветного карандаша, все оставшиеся сухари и мешочек соли. Лесавкам особенно понравилась соль.

Но и с кикиморой он сходить был рад.

В конце концов, где бы они все были, если бы маленькие юркие существа до поры до времени не спрятали попавших в беду доброхожих в своих норах. Кадук был бы сыт, поселок был бы в неотвратимой беде. Хорошо, что лесавки добрые, хорошо, что смелые. Никакой соли для них не жалко.

Кикимора и доброхожий пришли на полянку и сели на мох. Кика открыла мешочек и высыпала на пенек горсть крошечных, сделанных из тончайших веточек веников. Барматошка недоуменно уставился на них.

– Веники? Но лесавки любят соль.

Кикимора ничего не сказала. Ждала.

Через несколько минут мох на краю полянки аккуратно приподнялся. Из-подо мха показался длинный острый нос. Потихоньку, осторожно первая лесавка выбралась на поверхность из норы. Аккуратно подошла к пенечку и взяла крошечный веник. Обнюхала. Хитро глянула на кикимору. Обняла веник и встала на одну лапу, как выпь. Довольно хихикнула. Кика хихикнула в ответ. А потом обе рассмеялись. Из нор показались другие лесавки, каждая подходила и брала маленький веник, прижимала его к сердцу и смеялась.

– Я и не знал, что они любят веники.

– Глупый ты, – весело улыбаясь, ответила кикимора. – Лесавки любят не веники и не соль. Они любят, когда с ними делятся тем, что делает тебя счастливым.

Солнце блестело за высокими деревьями. Казалось, весь лес был окутан зеленым маревом распускающихся почек. Доброхожий лег на спину и закинул лапы за голову. Звонко смеялись лесавки, хихикала кикимора, в ветвях пели птицы.

«Как же хорошо», – подумал Барматошка и улыбнулся.

Саша Бакушкина. Словарь туманов и забытых окончаний

У каждого белорусского мифологического существа есть своя работа: опивень склоняет людей к пьянству, хихитун – к насмешкам над другими, а Бадюля – к скитальчеству. Бадюля бродит у дорог, а затем увязывается за человеком и селится в его доме. Человека, за которым увязалась бадюля, ожидает ряд неприятностей: он начинает пить, пуская на ветер свои накопления, пока наконец не промотает все и пойдет по свету. Чтобы выселить существо из дома, нужно вымыть все полы и вылить грязную воду на улице в сторону заходящего солнца.

ФРИКАТИВНЫЙ «Г» И РЯБЬ НА ВОДЕ

Март в Глубоком – какой там весенний запах? Разве что веет рыхлым льдом да вишневым вареньем, которое тетя Стефа сует решительно во все. Яна сидела у окна, выходящего на Светлое озеро, и смотрела, как туман лижет стекла. Этот туман был особенным – не просто влажный воздух, а словно бы живая субстанция, которая облизывала углы домов, задерживалась на карнизах. И еще казалось, прислушивалась к разговорам.

Она приехала четыре часа назад. Диктофон был наготове, карточки с транскрипциями рассортированы по конвертам, а в блокноте уже красовалась первая запись: «Фрикативный Г (h) – сохранился. Произносится как „hлубокае“, с придыханием. Мягкость губная, почти белорусская. Носители: 70+, мужчины, преимущественно рыбаки». Яна любила эту часть работы – момент, когда еще не знаешь, что найдешь, но уже чувствуешь: место особенное.

Зал гудел. Здесь собирались те, кто не торопился домой в сумерки, – впрочем, сумерек этой весной словно и не существовало. В три часа дня солнце еще резало глаза, а в пять резко наступала такая густая тьма, что свет фонарей выглядел насмешкой. Яна отметила это в блокноте: «Аномальное исчезновение сумеречного периода. Проверить по местным наблюдениям».

Она макнула сушку в сгущенку, которую ей принесли в блюдце «за знакомство», и прислушалась к говору. Ей нравилась эта музыка: «цоканье», мягкое «д», и то самое *h*, которое в институте считали умирающей архаикой. Она знала: такие говоры не живут долго. Старики уносят их с собой, а молодежь чешет на том языке, что из телевизора. Ее работа – скорая, да, только архивная. Успеть записать, пока еще кто-то помнит, как говорить не по-книжному.

– Ох и баламутень нынче на озере, – сказал дед за соседним столом. Он сидел один, пододвинув к себе графин с мутноватой водой. Голос у него был низкий, с характерным «гэканьем», и каждое слово он будто пробовал на вкус.

Яна машинально отметила слово. Баламутень. Исконное. Обозначает ветер, который гонит волну без ряби, путает глубину. Хороший диалектизм. Она потянулась к диктофону, но замерла, не успев нажать кнопку.

Вода в графине дрогнула. Не как от удара – по-другому. От середины к краям пошла медленная, ленивая рябь, будто кто-то невидимый помешивал жидкость снизу пальцем. Дед, не замечая этого, поднес стакан к губам и отхлебнул.

Яна перевела взгляд на свою кружку с чаем. Вода была спокойна.

– А что такое «баламутень», дядька? – спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Внутри все сжалось – профессиональное чутье подсказывало: здесь что-то не так. Или, наоборот, так, как не бывает в учебниках.

Дед повернулся. Лицо у него было спокойное, выдубленное ветрами, а глаза светлые, как вода в том самом графине.

– Ветер, касатка. Который дно мутит. Рыбе мешает, рыбаку – тоже. А вы кто будете? Из ученых?

– Диалектолог, – ответила Яна. – Слова записываю.

– Слова – это хорошо – Дед одобрительно кивнул. – Слова – они живые. Пока слово живет, и место живет.

Он повторил слово, на этот раз громче, с особым ударением на предпоследнем слоге: «Баламутень».

И снова вода в графине пошла кругами. Яна видела это совершенно отчетливо. Больше того – она слышала это. Ее диктофон, все еще лежащий в кармане куртки, издал короткий свистящий звук, похожий на вздох.

– Извините. – Она резко встала, чуть не опрокинув блюдце со сгущенкой. – Мне нужно проверить аппаратуру.

Она вышла на крыльцо. Туман здесь стоял такой плотный, что