Хтонь за околицей - Саша Бакушкина

деликатное чавканье. Яна незаметно опустила руку и почувствовала, как маленькие лапки вцепились в предложенный ломтик. Пачтик, никогда прежде не покидавший почту, сидел в тени скатерти. Он жмурился от удовольствия, и его маленькое сердечко стучало в унисон с ритмом города, который наконец-то снова мог называть вещи своими именами.

– Тетя Стефа, – спросила Яна, – а почему у пирога сегодня такой вкус?

Тетя Стефа вытерла руки о передник, посмотрела в окно, где медленно догорала розовая полоса.

– Потому что вишня, – сказала она просто. – Она ведь тоже помнит. Помнит, когда ее сажали, кто ее поливал, какие слова при этом говорили. А когда слова пропадают, и ягода мельчает. Но вот вернулось одно слово – и все сразу встало на свои места. И вкус, и цвет, и вечер.

Яна доела свой кусок, чувствуя, как тепло разливается по телу, заполняя те уголки, которые она сама не знала пустыми. Она посмотрела на Пачтика, который уже прикончил второй ломоть и теперь с достоинством облизывал лапу.

– Приезжай еще, – сказала тетя Стефа, собирая крошки. – К следующей весне у нас новый сорт поспеет. Я тебе такой пирог испеку, что ты про свою столицу на месяц забудешь.

– Обязательно, – пообещала Яна.

Пачтик под столом довольно крякнул и попросил добавки.

ЭПИЛОГ. ОТЪЕЗД

Автобус «Глубокое – Минск» прогревал двигатель, пуская в прозрачный утренний воздух сизые колечки дыма. Яна стояла у подножки, поправляя на плече сумку с диктофоном (который на удивление снова заработал сам собой, и теперь в его памяти хранилось не двадцать, а сорок с лишним часов живых говоров).

На перроне стоял Пачтик. Он выглядел почти щегольски в своей чистой кепке, и в лапах у него был сверток, перевязанный суровой ниткой.

– Это тебе, – буркнул он, протягивая сверток. – Памятка. Чтобы не забывала, куда возвращаться.

Яна развернула ткань. Внутри лежал толстый блокнот в кожаном переплете. На первой странице чьим-то корявым, но старательным почерком было выведено:

«Словарь туманов и забытых окончаний. Продолжение следует».

– Я буду приезжать, – сказала она. – Каждый полевой сезон. Обещаю.

– Ну-ну. – Пачтик нахлобучил кепку, пряча глаза. – Смотри, чтобы слова не засыхали в твоих карточках. Привози их обратно живыми.

Автобус тронулся. Яна прильнула к стеклу. Глубокое медленно уплывало назад – озера, костелы, старые липы. Проезжая мимо почты, она увидела на крыльце знакомую серую фигуру. Котенок-бадюля, уже заметно подросший и обретший четкие контуры, азартно гонял по доскам синий клубок ниток. Она больше не была помехой на экране, она стала частью этого уютного мира, его хранительницей, пусть и самой маленькой.

Пачтик все стоял на перроне, маленький, серый, с медной пуговицей на кепке, и смотрел вслед автобусу. Яна помахала ему. Он сделал вид, что не заметил, – и тут же, не выдержав, махнул в ответ.

Яна откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. В кармане лежал мамин шарф, а на языке все еще оставался привкус вишневого пирога. Она открыла новый блокнот на первой странице и вывела:

«Глубокое. Полевой сезон – первый. Спасенные слова: сутонь, баламутень, утульны… список будет пополняться. Правило № 1 работает. Правило № 2: никогда не забывай про сушки. Правило № 3: слова, которые ты спас, становятся твоими навсегда».

За окном расцветало утро. Золотые отблески на костелах и длинные тени. Сутонь вернется вечером – и тогда снова письма, крыльцо, тот самый пирог. А маленький серый анчутка поправит кепку и будет смотреть на дорогу.

Дарья Соловей. Лесин край

Внучки гаюна, или гаевого деда, – зовут их гаевками. Эти покровительницы лесных зверей и птиц на зиму обрастали белой шерстью, а весной ее сбрасывали, обращаясь прекрасными девами. По преданиям, в Купальскую ночь они выходили из леса, чтобы посмотреть на костер, зажженный людьми.

– С ума сошел? Арсений, четыре утра! Какой лес? – голос Макса в динамике звучал хрипло. Еще бы, в последний раз он просыпался так рано… Никогда.

Арсений прижал телефон плечом к уху и, прищурившись, вгляделся в дорогу. Старенький кроссовер мягко подпрыгивал на разбитом асфальте, а свет фар выхватывал из темноты проносящиеся мимо поля и леса.

– Погода отличная для съемки, я сорвался. Еду к лесному озеру, на рассвете буду на месте.

– Туда, в заказник, что ли? Ну ты даешь! Там же комары с кулак и ни одного фонаря на десять километров…

Арсений улыбнулся, не отрывая глаз от дороги.

– А я не фонари еду смотреть, а на рассвет. Разница есть. – Арсений крутанул руль, объезжая очередную глубокую выбоину. – Мне нужны кадры для выставки, понимаешь? Не вылизанные парки и пляж с шашлыками на Минском, а дичь.

– Вот именно дичь, Сеня! Дичь – срываться ночью в лес, где можно в первой же колее увязнуть, или на кабанов нарваться, или, чего лучше, на браконьеров!

– Никто там не шастает, не выдумывай. Там въезд запрещен. Я машину на дороге оставлю, а сам пешком, козьими тропами, с рюкзачком. Через час к рассвету как раз на месте буду, – голос Арсения вдруг стал тише. – Только представь: нетронутая природа, озеро, камыши, вода черная, сосны вековые… И туман стелется. Прямо по воде, низко-низко…

Арсений замолчал на несколько секунд, уже представляя тот самый кадр: первые лучи солнца, пробивающиеся сквозь дымку, ровная зеркальная гладь, в которой отражаются вершины сосен, и ни души вокруг. Никого.

– Эй, фотограф-романтик! – голос Макса вернул его в реальность. – Ты там уснул, что ли?

– В общем, – встрепенулся Арсений, возвращая внимание на дорогу. – Сделаю пару кадров на рассвете, пока туман не сошел, и до вечера буду в Минске. Клянусь, даже ноги не промочу.

– Ну смотри, – вздохнул Макс. – Если к вечеру не отпишешься, я лично подниму всех на уши.

– Все, тебя плохо слышно, бип-бип. До вечера, мамочка! – расхохотался Арсений и остановил автомобиль около потертого знака, запрещающего въезд на территорию заказника.

Тьма тут же придвинулась вплотную к стеклам. Арсений вышел и завороженно вдохнул колючий, пахнущий хвоей воздух. Поправив лямки тяжелого рюкзака, он шагнул на мягкий мох и двинулся в гущу леса, сверяясь с навигатором и подсвечивая путь фонариком от телефона.

Буквально на миг его кольнула тревога, посеянная словами друга, но виднеющаяся впереди полоска светлеющего неба заставила тут же забыть об этом. Никак нельзя было опоздать на рассвет.

Арсений брел по тропе, наслаждаясь тихими звуками леса и холодным чистым воздухом. От него с непривычки немного кружилась голова, а по телу после жаркой печки автомобиля пробегала легкая дрожь. Вскоре лес расступился, и фотограф вышел к глухой стене камыша и