Хтонь за околицей - Саша Бакушкина

– Кто это сделал? – спросила она.

– Та, кто не любит переходов, – буркнул Пачтик. – Кто хочет, чтобы мир был черно-белым. Бадюля. Она завелась в старом кинотеатре на окраине. Она глотает полутона. Знаешь, как она работает? Подстерегает слово в тот момент, когда его произносят в тумане. Одно неловкое окончание – и ам! Нет слова. А без имени нет и вещи.

Пачтик внезапно остановился и посмотрел на Яну желтыми, как старые марки, глазами.

– Если хочешь вернуть «сутонь», тебе придется пойти туда. Но помни: она попытается съесть и твои слова. Как только ты перестанешь понимать разницу между «холодно» и «зябко», между «тихо» и «безмолвно» – ты проиграла.

Он протянул ей старый латунный почтовый рожок. Металл был покрыт зеленоватой патиной, но мундштук был отполирован до блеска – им явно пользовались.

– Возьми. В него нужно трубить не воздухом, а смыслом. Вспомни самое уютное определение сумерек, которое знаешь. Но не из словаря Даля. А из своего сердца. Иначе бадюля просто вычеркнет тебя из реальности, как опечатку.

Яна взяла рожок. Металл был холодным, но стоило сжать его в пальцах, как по поверхности пробежала теплая, живая вибрация.

– А ты? – спросила она. – Ты не пойдешь со мной?

Пачтик замялся, покрутил кепку в лапах.

– Мое место здесь, – сказал он тихо. – Кто-то же должен остаться и хранить то, что еще не пропало. Но я… я буду ждать. И сушки мне оставь. На всякий случай.

Она оставила ему весь пакет. Когда Яна выходила, Пачтик уже сидел на своем табурете, нахлобучив кепку на самые глаза, и делал вид, что очень занят сортировкой векселей.

БЮРОКРАТИЧЕСКОЕ ЗЛО

На следующее утро уют почтового отделения был нарушен звуком, который Яна ненавидела больше всего, – сухим, безжизненным скрипом канцелярских папок. Она заглянула на огонек, чтобы передать Пачтику еще сушек (вчерашние кончились с удивительной быстротой), и застала сцену, от которой у нее похолодело внутри.

У стойки, потеснив горы «шепчущих» писем, стоял мужчина в сером пиджаке, от которого пахло хлоркой и старым мелом. Он деловито перебирал конверты, составляя из них две стопки: одна повыше, другая совсем маленькая.

– Регламент, уважаемый, – цедил он, брезгливо отодвигая в сторону стопку прозрачных конвертов. – Утилизация неактуальной корреспонденции. Эти письма здесь лежат с прошлого века. Кому они нужны? «Сутонь», «баламутень»… Этого даже в государственном реестре нет. Мусор. Семантический шум.

Это был завхоз местной библиотеки, господин Кудевич – человек с воображением размером с инвентарный номер. Ценность для него – год издания, а все, что раньше, – макулатура. Яна видела его накануне: он пересчитывал стулья в читальном зале и записывал их в журнал с таким видом, будто от этого зависела судьба мироздания. Поговаривали, что раньше он преподавал русский язык в школе, но после реформы образования остался не у дел и теперь вымещал обиду на всем, что нельзя было оцифровать и разложить по полочкам.

– Это не мусор! – Из-под стойки выскочил Пачтик. Его кепка съехала набок, а бакенбарды топорщились от ярости. – Это до востребования! Если их не востребовали сегодня, значит, востребуют через сто лет! Каждое слово имеет право на хранение!

– Уйди, ветошь. – Кудевич замахнулся тяжелой папкой. – Спишу вместе со стеллажами.

Яна шагнула вперед, загораживая Пачтика. Она видела, как от присутствия Кудевича письма блекнут еще сильнее, как их полупрозрачные оболочки съеживаются, будто пытаются стать невидимыми. Бадюля была монстром из тени, но Кудевич был монстром из равнодушия – и неизвестно, кто из них был опаснее для живой речи. Она вспомнила свою диссертацию: самая страшная потеря языка происходит не тогда, когда умирает последний носитель, а тогда, когда язык перестают считать ценностью.

– Эти карточки – объект научного исследования, – ледяным тоном произнесла Яна, доставая свое удостоверение. Она сунула его почти в лицо Кудевичу. – Любое посягательство на них будет расценено как уничтожение культурного наследия. Университетская программа, грант, государственная регистрация. Хотите разбираться в суде?

Кудевич замер. Магия печатей и официальных бланков подействовала на него сильнее, чем любое заклинание. Он фыркнул, поправил галстук, бросил последний взгляд на прозрачные конверты – с явным сожалением – и вышел, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась пыль.

Пачтик тяжело опустился на пол, прижимая к груди спасенное письмо. Оно было совсем прозрачным, почти невесомым, и только одно слово в адресе еще держалось, начертанное бледными, но еще различимыми буквами: «До востребования».

– Вот видишь, панянка, – прошептал он. – Не обязательно быть хтоническим духом, чтобы убивать слова. Иногда достаточно просто не иметь сердца.

Яна опустилась рядом с ним, не боясь запятнать джинсы вековой пылью.

– А если слова пропадают не потому, что их украли, а потому, что их перестали ждать? – спросила она тихо.

Пачтик поднял на нее желтые глаза.

– Для того и есть такие, как ты. И такие, как я. Кто-то должен ждать. Всегда. Даже если кажется, что уже ничего не вернуть.

Она оставила ему сушки. В этот раз – две пачки.

СТАРЫЙ КИНОТЕАТР. ЭТИМОЛОГИЯ СТРАХА

Кинотеатр «Радуга» на окраине Глубокого давно не видел ни радуги, ни зрителей. Вывеска облупилась, афиши под дождем превратились в бесформенные кляксы, и даже туман здесь казался гуще, словно не хотел рассеиваться, помня что-то, что люди уже забыли. Яна шла по разбитому асфальту и думала о том, как много слов исчезло из ее собственной речи за последние сутки. Она поймала себя на том, что не может вспомнить разницу между «сумрачный» и «мрачный». Оба теперь казались одинаково черными.

Она толкнула дверь. Та поддалась с протяжным стоном.

Внутри было зябко – той особой бессмысленной прохладой, которая бывает там, где вещи забыли свои имена. Ряды кресел в полумраке казались выбитыми зубами огромного зверя. Запах плесени и старого киноклея смешивался с чем-то приторно-сладким, как переспевшие вишни, упавшие на землю и никем не собранные.

Бадюля ждала ее в центре зала.

Она не была чудовищем из сказок. Скорее, походила на помехи на старом телевизоре: серая вязкая статика. Сожмется в комок – и через секунду уже расползается по полу маслянистым пятном, как пролитое машинное масло. От нее исходил гул – монотонный, высасывающий мысли, как белый шум. Эффектом была не боль, а именно вычитание: каждая секунда рядом с ней делала мир беднее на один оттенок.

Яна шагнула в проход. Она хотела крикнуть: «Верни сумерки!» – но гул ударил в грудь, и слова рассыпались.

– Темно… – сорвалось с ее губ вместо «сумерки». – Скоро будет… просто ночь.

Она почувствовала, как из головы, будто