Восставшие из ада - Питер Эткинс

Внезапно воют во все горло, вырываются из меня, бросаются в мерзкую воду. Отвратительные ножки плескаются. Борются. Возмущенные звуки. Они смотрят вверх презрительными ртами, глотая воду, не в силах дышать.

Я все еще не опустошена.

Я зарываю три пальца в горло; сырой, жгучий рефлекс. Некоторые не выдерживают спазмов; сжимаю сильнее. Другие не выдерживают. Они кричат сквозь мои потрескавшиеся губы, разъяренные, изгнанные. Паукообразные лица плюются на меня, падая в септическую чашу; бьются в желчи, темные ногти царапают борт унитаза. Они цепляются друг за друга, захлебываются токсичной водой, знают, что умирают. Один пытается выбраться. Я быстро смываю их. Слушаю, как они тонут.

Я выталкиваю еще; зубы оскалены над унитазом, платье влажное.

Они вырываются из моего рта. Извивающиеся анемоны. Некоторые из них с шипами, которые царапают мне горло. Другие покрыты бесчисленными отвратительными ртами, из которых выскальзывают новые. Самые жестокие из них смотрят, не испытывая страха. Используют мертвых в качестве плотов, крабоподобные клешни тянутся ко мне, языки щелкают. Другие струятся из моих кишок, как липкая черная нить, и гнездятся на воде; зараженные островки.

Я усиливаю давление. Появляются хаотичные, бесцветные, как выдутое стекло. Они пытаются спрятаться, пассивно извиваются; их глаза умоляют. Это всегда последние. Те, что были у меня всегда; с тех пор, как я была маленькой и подкрадывались загадки. Когда все пошло не так. Когда я не могла защитить себя. Бежать из лабиринтов боли.

Они надеются, что я верну их. Они плывут; растерянные, окровавленные оболочки блестят. Сильные пытаются ранить меня своим садизмом. Слабые боятся их. Травмированные осколки. Со временем они все меня достанут.

Я ненавижу их. Мой зоопарк ненависти. Я смываю их. Смотрю, как они страдают.

Я уродлива; сломлена. Я заслуживаю этого.

Наконец-то я опустошена. Я полощу рот. Чищу зубы. Наношу помаду. Использую каплю освежителя дыхания. Я возвращаюсь в ресторан. Мужчины смотрят на меня. Женщины шепчутся. Он обнимает меня. Говорит, что скучал по мне. Говорит, что я прекрасно выгляжу. Он любит меня. Я откусываю кусочек десерта, который он предлагает. Он смотрит в мои никчемные глаза. Я улыбаюсь ему.

В красной, темной глубине меня, я чувствую, как они волнуются.

Я наполняюсь.

Нэнси Холдер

Орфей Проклятый

- Серьезно, тот человек сказал, что достаточно лишь повернуть и покрутить эти маленькие панели, и ты исчезнешь, - сказал Данай Линдси.

Они растянулись на широкой кровати бежевого оттенка, словно опиумные курильщики. Линдси делила эту постель с Джейком в их просторной и до неприличия бежевой квартире. Данай устроил себе гнездо из монохромных подушек, словно Великая Одалиcка Верхнего Ист-Сайда. Он извивался, распахивал длинные гибкие руки и ноги, разыгрывая сцену собственного исчезновения.

- Прочь от Джейка. И от всего этого.

Худощавый, с коротко стриженной черной шевелюрой, Данай шлепнулся на бок и взмахнул правой рукой, как фокусник, демонстрирующий коронный трюк. Он был худощав, с цыганской смуглостью, в облегающем топе с вырезом-лодочкой, испещренном темно-синими и алыми пятнами, будто его ранили, и кровь его переливалась радугой. Множественные молнии на его мешковатых черных брюках-парашютах прочерчивали квадрицепсы, словно шрамы или сухожилия.

Он вытянул узловатую босую ногу к потолку и протянул вперед шкатулку на раскрытой ладони - жестом иллюзиониста, готового сотворить чудо. Данай был ее истинным искусителем, ее змеем в саду. Он любил ее. Жалел. Он думал, что понимает, как несчастна она была. Или, по крайней мере, ему так казалось. Но она не была так уж несчастна. Только не она.

- Оно уносит тебя куда-то, - прошептал он. - Это как наркотики или гипноз. Лучшая виртуальная реальность. Так он обещал.

"Он" - какой-то уличный торговец. Линдси дрожала. Ее терапевт велел ей держаться подальше от Даная, но вот он здесь, и она чувствовала, как начинает разваливаться на части.

- Тогда почему бы тебе самому не повернуть эти панели? - спросила она, стараясь звучать язвительно, но в голосе нарастала тревога. Данай не поймет - он никогда не понимал. Он был всем тем, от чего она всю жизнь бежала.

- Я пытался, - признался он, закатив глаза и корча глупую гримасу. - У меня не получилось. Кроме того, ты всегда была лучше в таких штуках. - Он ухмыльнулся, а затем вздохнул. - И тебе альтернативная реальность нужнее, чем мне.

- Нет, не нужнее, - ее желудок сжался. - Я счастлива здесь. С Джейком. Это и есть я. - С помощью антидепрессантов и таблеток от тревожности. Уравновешенная. В безопасности.

- Ну, в любом случае, я перепутал. Думал, у тебя день рождения, вот тебе подарок.

Он протянул ей коробку. В мягком свете ее спокойной, неброской спальни она сияла, словно черное сердце кубик Рубика, обрамленный дамасской сталью. Символы и завитки мерцали, точно расплавленные обещания. Данай давал обещания - никогда не бросать ее и вытащить, если она даст знак. Но она сделала свой выбор. Правильный выбор.

Тогда почему доктор Эверсон увеличивал ей дозировку? Почему она не могла спать? Почему не могла привести дом в порядок или приготовить ужин?

Она коснулась коробки. Раздался щелчок - статическое электричество, - и Данай удивленно приподнял идеально выщипанную бровь. Лениво откинувшись на локоть, он оставил предмет в ее руках, а затем опустился на матрас и сложил руки на своем плоском, подтянутом животе.

- Видишь? Она любит тебя больше.

- Красивая, - сказала она, но это было не так. Она была пугающей. Ошеломляющей, в каком-то неописуемом смысле - или в смысле, который она уже не могла описать. Она потеряла все страстные слова, те, в которые Данай оборачивался, слой за слоем, пока даже самые прозаические события его жизни не начинали сверкать, как Экскалибур. Джейк говорил, что Данай - драма-квин. Данай говорил, что Джейк - напыщенный осел. Доктор Эверсон советовал ей держаться подальше от Данаи и слушать напыщенного осла. Ведь, в конце концов, это он был ее мужем.

Когда-то она была как Данай. Танцовщица, бродвейская цыганка, искавшая знаки в китайских печеньях с предсказаниями и чайных листьях, что все это того стоит. Ее носило ветром художественных стремлений. Когда она танцевала, она чувствовала себя живой. Но между выступлениями были порезы и пара попыток самоубийства. Джейк об этом не знал. Никто не знал. Даже доктору Эверсону она рассказала не все. Может, он увеличивал дозировку в отместку.

- Ты же не веришь, что оно правда сработает? - спросила она, с трудом отводя взгляд от коробки к нему. Оно завораживало. Может, стоит нажать на ту панель. Или постучать по этой...

...Нет.

- Конечно, нет, - он вскинул подбородок. - Но если ты его повернешь, я пойму, что ты готова собирать