Человек человеку - Денис Викторович Лукьянов

Лишь выйдя за порог и захлопнув дверь – ключи от ее квартиры оставил на тумбочке, – Ваня вздрагивает: нет, не тролль касается ноги. Дребезжит телефон, Мальвина наконец ответила: «Извинения не приняты. И я за это не извиняюсь. Заслужил. Ее мне жалко больше, чем тебя, – а всегда было наоборот. Хорошо, догадалась включить диктофон, когда тебя понесло в драму. Думала так, буду включать тебе по приколу, как в себя придешь. Как остынешь. А вон как».

Первая мысль – сам виноват. Вторая, отрезвляющая, – нет, ни перед кем не виноват, есть только он и его цели, все остальное – пустое.

Майский город пахнет зачинающимся где-то вдали пожаром, черным дымом, средством для мытья окон, сырой землей, выхлопными газами, пока Ваня бежит, стараясь не мерзнуть – пиджак забыл – и не смотреть по углам, чтобы не встретиться с желтыми глазами тролля – не дождетесь, никто мне не нужен, у меня еще есть он, король в картонной короне, и его обещания, теперь я хотя бы буду трахаться в удовольствие. Ваня спешит в единственное место, где его ждут. К Оле. Забыться в ее объятиях, раздеть, повалить на кровать – черт, а вдруг Мальвина добралась и до нее, вдруг это самая страшная месть, хуже любого родового колдовства; нет, она ведь не может быть столь жестока, нет, нет…

Оля встречает его удивленным взглядом: что случилось, думала, он не придет, почему она не рада, она очень рада, ей не хватало его рук и его тепла, она только закончила говорить с папочкой, а Мальвина, а что Мальвина, нет, Мальвина ей не писала и не звонила, с чего бы, должна была?

Снять штаны и не думать, только чувствовать; снять штаны, снять штаны – нет, дальше не получается. Ваня так и садится на край кровати, сжимает голову руками – Оля прилипает сзади, обхватывает за плечи.

– Есть сигареты? – Вопрос шокирует даже его самого – пробовал только на спор, под пристальным взглядом ржаворуких мальчишек, с чего вдруг захотелось, неужели в дыме оракулов он узрит ответы, Тиресий-Тиресий, на кого ты нас оставил?

Оля краснеет – Ваня чувствует жар ее щек. Она гремит ящиками тумбочки, берет его руку, вкладывает сигарету.

– Только не говори папочке, – шепчет на ухо, помогает щелкнуть зажигалкой. Ваня затягивается – как это делать правильно? Давится. Тут же тушит сигарету о тумбочку. Что творит? Но Оля не останавливает, проводит рукой по его шее, спрашивает: – Что-то случилось?

Да, случилось, случился папочка, она, предательница Мальвина, случился маленький конец света, какой не снился в далеком две тысячи двенадцатом году, когда он, и без того просыпаясь ночью, проверял, есть ли кто из одноклассников онлайн – боялся умереть в ржавом городе с остановившимися шестернями, – а под Новый год так разнервничался, что роковым декабрьским днем не спал вовсе и к трем часам утра, не найдя в Сети никого и покосившись на стопку подаренных крестной книг по мифологии, подумал: ну все, вот оно, свершилось, седому старику снова придется творить, а хитрому пауку – сочинять истории о человеке.

– Да нет, ничего. – Ваня щиплет себя за голую ногу. Неприятно. Значит, живой. Значит, взаправду. Значит, надо терпеть боль и двигаться дальше. – Как ты после репетиции? Чувствуешь бабочек внутри или что там еще?

– Что-то там еще… – Показалось или она повторила за ним? – Нет, все в порядке.

Оля встает. С чего вдруг стала такой чуткой? Хочет поцеловать, убирает сигарету с тумбочки, шипит: «Дурак совсем!», убегает на кухню, шумит – и приносит чашку с горячим сладким чаем: так пахнет жасмином, что перебивает запах сигарет, от него першит в горле.

– Держи. Тебе надо. Не спорь.

Черт, когда жизнь стала так повторяться! Ему ведь уже приносили горячий чай вот так, пока сидел в полном отчаянии: Мальвина, конечно, Мальвина, которую надо выкинуть из головы, а он не может. Пропускает мимо ушей Олино:

– Знаешь, Вань… Я когда смотрела на тебя со сцены и когда сидела дома, не зная, куда себя деть, потому что хотелось играть и играть, а потом однажды выйти на сцену театра, названного фамилией какого-нибудь именитого драматурга, Чехова там, допустим… – Но предложение она так и не заканчивает. – Вань, ты же понимаешь, что я люблю тебя? Сильно. И по-настоящему.

Оля улыбается, а он почти не видит этой улыбки: с каких пор она перестала быть просто бесталанной дурочкой с богатым папочкой и амбициями? Чуткой в его жизни была только одна женщина, нет, две, Мальвина и крестная, и обеих он предал, и обе они сейчас маячат на горизонте воспоминаний, там клубится пугающий туман; каждая подавала чашку чая: одна – в санатории, сейчас возникшем не к месту, другая…

С другой, с Мальвиной, он сейчас словно говорит вновь, игнорируя Олю, девушку в зеленом белье, притаившуюся меж гор призраком и наблюдающую желтыми глазами. Вот же она, горячая чашка, в его руках пару дней назад, после кафе, под тихое шуршание айтишника Пьеро, ушедшего в комнату, чтобы не мешать им разговаривать.

– А? – Ваня приходит в себя – сглатывает, пытаясь избавиться от непрекращающегося першения в горле.

– Ты совсем не слушаешь, – вздыхает Оля. Болтает ногами – девочка на качелях. – Почему вы никогда не слушаете?

– Слушаем. – Горячий чай обжигает горло, болит еще сильнее. Ваня выдавливает улыбку. – Ну я – слушаю. Оля, а не делаешь ли ты слишком поспешных выводов?

Вместо ответа она вдруг берет его свободную руку – он чуть не проливает чай на колени – и кладет себе на живот. Как пошло и сентиментально! Ваня морщится. Тут же старается снова улыбнуться – успел, не заметила?

– Слышишь? Чувствуешь? – Оля смотрит, не моргая. Всхлипывает.

Ваня пожимает плечами. Как еще реагировать?

– Ваня, я беременна. – Шмыгает носом. Утирает слезы. – И это твой ребенок.

Нет, быть не может – конечно, Ваня раскусил троллей, вот же они, хохочут, шебаршатся под кроватью, и там, в ее животе, тролленок под видом мальчика или девочки, плод дурной шутки. И громче всех пищит вездесущий внучок короля, хлопает в ладоши, приговаривает: «Дедушка дождался пра-а-авнуков!» Ваня сглатывает – ком в горле; уверен: на лице написано нескрываемое отвращение, а Оля смотрит с такой любовью, будто он радуется, обнимает, целует ее. Врет! Она врет! Отшутиться бы и закончить весь фарс. Еще одна, готовая прикладывать руку к сердцу, будто это что-то доказывает, плачет сейчас в старинной квартире, задыхается в