Человек человеку - Денис Викторович Лукьянов

– Оля, ты охуела? – Ваня почему-то не убирает руку. Ничего не чувствует. Сглатывает – но ком в горле еще невыносимее. – Это вообще не смешно. Или смешно, а я просто устал и уже ничего не понимаю. Давай поюморим как-нибудь потом, ладно? Или это ты так учишься роль играть?

– Ваня… – Она сама убирает его ладонь с живота. Обхватывает плечи руками, словно озябла, снова застеснялась собственного тела. Кажется, взаправду дрожит. – Ваня, ты что?! За кого меня принимаешь? Я ведь… – Она закрывает глаза. Вздыхает, всхлипывает. – Хорошо. Потом, конечно, всегда потом. – Она встает, надевает футболку. Замирает у окна. Не поворачиваясь, шепчет: – Но я не шучу и не играю, Вань. Хотя ладно, давай поговорим о тебе, если хочешь. Все же у тебя что-то случилось. Почему ты не признаешься?

Почему? Потому что не обязан отчитываться ни перед кем, тем более – перед ней! Напредставляла какой-то большой карамзинской любви, выдумала беременность… да даже если вдруг и не выдумала, то что, услышав трупного запаха правду, она тоже пойдет топиться, скинется с крыши или запрется с ножом в ванной, как восьмиклассницы, потерявшие рыцарей в белоснежных кроссовках? Почему он не говорит с ней? Потому что не может взять и вот так, когда ее отец готов осыпать его деньгами и помощью, признаться: да знаешь, Оль, там просто ревет одна мадама, которую я очаровал предательскими улыбками, и о ней я тебе никогда не говорил, а ей не говорил о тебе.

– Да просто не хочу. – Не сорваться бы, но голос уже не подчиняется. – Блять, Оль, ну что такое?! Поверь, ты захочешь знать не обо всем, что меня разочаровывает, – или, думаешь, мы с тобой единый организм? Такой андрогин, да? Оля, не делай поспешных выводов никогда – это плохо кончается.

Плохо кончается. Плохо кончается. Плохо кончается. Не накликать бы.

– И вообще, напомнить тебе, что мы договаривались чисто без обязательств? – Ваня трет лоб. Начинает болеть голова. Оля так и стоит к нему спиной. – Какая любовь? Какие, блять, дети?

– А что мне делать, если я нарушила договор, Вань? – По голосу слышно – расплакалась. Без конца шмыгает носом. Снова обхватывает себя за плечи. – Как быть? Я ведь живая, я не кукла. Не нажать ведь кнопку, не отключить…

– Конечно, живая. – Ваня вздыхает, рычит. Падает лицом в одеяло. Говорит громче, чтобы Оля точно услышала: – Конечно, не отключить! Но я-то тебя не люблю! Я-то тоже не кукла! И кнопки у меня тоже нет…

– Я знаю! – Она чуть не захлебывается слезами. Слов не разобрать. Опирается о подоконник, скрючивается. – И не понимаю, как мне дальше жить.

– Оля-я-я! – рычит он в одеяло. – Тебе что, шестнадцать?

– Ваня, почему я тебя так люблю, за что, скажи… – Она наконец поворачивается к нему. Тушь потекла, под глазами – черные круги. Бледные ладони дрожат – наверное, ужасно холодные. – И почему ты даже не веришь мне… Это наш ребенок! Показать тебе тест?

– Тест-хуест, Оль! – Ваня натягивает штаны. – Ну не могли мы. Мы же с тобой специально только с презиками. – Он подходит к ней, кладет руки на плечи. Станцевать ли успокоительный вальс? Нет, сама придет в себя. Ха! Фоном, будто из-под металлического таза, звучат далекие слова матери, но Ваня предпочитает не слышать их. – Я же понимаю, что это чушь. Что ты просто… хочешь так меня удержать. Влюбить. Признайся – я не обижусь и не расстроюсь…

– Ваня. – Она выскальзывает из его объятий. Падает на кровать, лицом в потолок. Вновь закрывает глаза. Кладет обе руки на живот. Повторяет: – За кого ты меня принимаешь?

– Ну прости, ладно. – Пока она не видит, Ваня скалится, сжимает кулаки. Голос старается снова сделать спокойнее, ласковее, пусть мат и просится наружу. Хватит говорить о ребенке. Надоело. – Но подумай, с моей стороны все ведь тоже стало не совсем без обязательств. Я тоже разглядел в тебе что-то, полюбил чуть иначе, можно сказать! – Он мурлычет и сам знает: фальшивит. – Ты же теперь играешь главную роль. Это тебе о чем-то говорит?

– И играю все же паршиво. Да? – Оля открывает глаза, смотрит на него.

Хотя бы не так слепа, как Лариса.

– Поспешные вы-во-ды. – Он тянет это играючи, пожимает плечами. – Научишься. Время у нас есть. Вспомни, что в тебя верю я – и твой папочка. Тем более он хочет, чтобы наш маленький спектакль произвел фурор… ну?

Она кивает. Поверила – вот и чудесно.

– А я побегу. – Ваня забирает телефон, проверяет, ничего ли не забыл, уже спешит в коридор, зашнуровывает кроссовки. – И брось эту ерунду! Тесты, кстати, иногда врут! У нас даже ничего не рвалось… Повторяюсь, прости, голова болит ужасно. Надо побыть одному.

– Скажи мне честно, – она останавливает его в дверях, – ты просто боишься? Ты боишься быть отцом? Быть… любимым нелюбимой женщиной? Поэтому не веришь?

Он силится не крикнуть: «Блять, Оль, заебала, что ж вы все, пезды тупые, сговорились, бла-бла, бла-бла!» Открывает рот, подбирая ласковый ответ, но вдруг сглатывает, отшатывается: льется тусклый свет из ванной комнаты, а оттуда скрипучий голос тролленка в унисон с хрипением самого тролльего короля: «Одиссе-е-ей, Одиссе-е-ей, ты куда, Одиссе-е-ей, от жены, от дет-е-ей!»

Она думает, он поддастся! Не поддастся, даже не поверит!

Нет, уже почти поверил. Но себе не признается.

– Нет, Оля, не боюсь. Просто верю в факты. Я все делал аккуратно. – Быстрее бы сделать шаг за порог. Никаких больше поцелуев, все с привкусом гнили. – Да и даже если это правда, если я осекся где-то… Не нужен мне никакой ребенок. Я договор не нарушал. Понимаешь? До завтра. Пиши.

Лишь бы завтра наступило.

Мнимое воспоминание: Оля

Дети всегда казались мне паразитами – они шевелятся внутри, питаются моей кровью и радостью, высасывая все до последний капли.

Когда ребенок – Ванин ребенок – зашевелился в моем животе, я перестала так думать. Прониклась к этому существу – еще не существу вовсе, абстрактной идее, двум палочкам на тесте, – необъяснимой нежностью. Знала, что Ваня не выдержит ответственности – повторит решение своего отца, которого так не любил, порой рассказывая мне о слезах матери и ее монологах за рюмкой. На психологии нам говорили, что больше всего в других человек ненавидит собственную тень – но кто сказал, что в конце он сам ей не поддается?

Я рассказала все Ване. Он поступил как поступил. И тогда я рассказала все папочке, догадываясь, что из этого выйдет, – не могла не.

В детстве я обожала наряжать кукол. Папочка специально