Человек человеку - Денис Викторович Лукьянов

Удастся ли скрыться от вездесущего взгляда Полифема?

Поддавшись колыбельной железной дороги, методичному постукиванию колес, посапыванию соседей, скрипу тележек с едой, далекому, звучащему еще меж глухими стонами грома улюлюканью троллей, Ваня засыпает и видит сон – раскрывается книжка-картинка, все цветное, объемное, шатко-валкое. Такие сны случаются редко, быть может – пару раз в жизни, это и не сны вовсе, а наспех сделанные воспоминания: это пахнет изнывающим от летней жары асфальтом, губы пощипывает кислотой энергетиков, тело нервно зудит. Началась по-нолановски вечная сессия; сухость времени, сырость старой кафедры, потные подмышки одногруппников, и багровеющие щеки одногруппниц, и голос, стекающий по стенам и потолку прямо в уши, – вздрагиваешь после каждой фразы, чувствуешь ее окончание, точки тяжелые, литеры на древнем печатном станке.

– Мы с вами наконец пришли к последней лекции и перед экзаменом поговорим наконец о самом главном – кто есть настоящий художник? – Преподаватель почесывает густую бороду, и сонный Ваня – бутафорский, из собственной же памяти – вдруг вспоминает его имя, вернее, прозвище, прилипшее засохшей жвачкой под партой так, что не соскрести: Хрюмблдор, постоянно роющийся в их омутах памяти. Почему невозможно прекратить его слушать? Ответ элементарен! Залезает в их мозги! – Вот что я вам скажу, дорогие. Художник – тот, кто врет, но врет красиво и со вкусом, да еще и не завирается. Все мы окружены враньем: ради него мы ходим в галереи и покупаем книги, ради него придумали вручать «Оскар» и «Золотую маску». Вранье – самое сердце тайны, а где бы мы были без тайн? Не просто же так, как говорил мой знакомый профессор, правда, потом свихнулся совсем, решил отыскать Гиперборею – ну так вот, не зря говорил он, что античная культура, колыбель европейской цивилизации, была подлунной, а не солнечной: культурой тайны и мистики, более всего чтимой на перекрестке всяких дорог.

Ваня задумывается. Как и всегда над словами Хрюмблдора: он единственный умеет по-настоящему дискутировать со студентами, а не доказывать свою правоту и превосходство, единственный не считает Ваню поступившим по ошибке, не говорит, как остальные: «Не умеете творить, Иван, только выпендриваетесь и кричите, что покорите мир, – научитесь сначала держать в руках стамеску, а потом уже станете размахивать скипетром; начните фильтровать фантазии и выдумки, в конце концов – искусство это работа, и работа скучная, механическая, оставьте полет фантазии в детстве…»

– Полет фантазии, – вторя Ване, продолжает Хрюмблдор, – это и есть поток постоянного вранья. Но художник делает это вранье эстетически прекрасным – и из сферы бытового оно переходит в метафизическое…

Хрюмблдор, старый предатель! Ваня из промокшего папье-маше разваливается; горят щеки, клокочет нечто внутри – и вот уже воспоминание меняется, Хрюмблдор сидит с ним на экзамене, и никого больше в аудитории, и зачетка с пустой строкой, и отчего-то столь знакомое недовольное цоканье, а потом – керосин слов. Ваня воспламеняется – и без того искрил.

– Ну с вашей оценкой, Иван, мы повременим. Не это сейчас главное. – Ритуальное почесывание бороды, попытка вспомнить забытые заклинания любителя-пиромана. – Порываюсь вам весь год кое-что сказать, да все никак с духом не собрался – вы знаете мое отношение к студентам. А вот теперь наконец скажу. Сейчас будете проклинать меня. Ваня, уймите фантазию – направьте ее в более созидательное русло. Вы ведь завираетесь, завираетесь! – Он открывает и закрывает зачетку несколько раз. Звук – как удар падающих могильных плит, покойся с миром на веки вечные. – И критику научитесь слушать. Внутренний стержень, Иван, внутренний стержень! Поверьте, так далеко не уедете. Погубите ведь себя. Это все равно что плыть через море зыбкого песка, море мертвых – вы же не Одиссей, да и его это ни к чему хорошему не привело. Поймите же, время великих трикстеров давно кончилось! – Он окончательно захлопывает зачетку, пододвигает к Ване. – Да и время великих творцов – тоже. Вам им не стать. Вы не умеете чувствовать чего-то там. – Он тыкает пальцем в потолок, поднимает глаза к небу. – А без этого ни-ни. Хоть обовритесь. Идите, прижгите раны. Знаю же, что пойдете праздновать куда-нибудь в бар по соседству.

Предатель – такой же, как остальные, мерзкий врунишка Хрюмблдор, росший, наверное, таким же мальчишкой с ржавыми руками, как все вокруг; сила есть – ума не надо, а в чужой ум мы не поверим. И вот Хрюмблдор надменно задирает нос… Стоп. Не было никогда никакого Хрюмблдора, никто не говорил о вранье в искусстве; был только мерзкий профессор-хоббит, цокавший да ахавший: вот же он, снимает кожу-маску, машет рукой, повторяет сказанные когда-то самим Ваней слова: «Катитесь к черту!» И Ваня сгорает живьем, как и сон-воспоминание, – истлевают клочки бумаги, трещит дерево кафедры, и на пепелище топчется Полифем, запутавшийся в черном вихре Ваниных слов: «Да чтоб вам сдохнуть, вы все такие, как на подбор». И пламя бушует, и стены дрожат.

– Молодой человек. – Его трясут за плечо. Поезд стоит. – Молодой человек, ну слава богу, я уж думала, померли! – Бабулька-соседка улыбается, вытирает лоб платком. – Вставайте, приехали, кстати, знаете, вы очень громко храпите. А еще наушник выронили.

Скомканное «спасибо», потертые глаза, ленивая попытка поднять валяющийся в ногах наушник – и Ваня приходит в себя, снимает с полки рюкзак, щурится от внезапного солнца и, забирая с откидного столика телефон, не сразу замечает новое сообщение с незнакомого номера. Еще чуть-чуть – и добавил бы в контакты: «Ну вот, Ванечка, я понял ваше решение до того, как вы мне ответили, да и не ответили бы, я знаю. Что ж, нарекаю вам подлым трусом! Вы уехали. Вот и сидите. Я ведь все вижу – и буду смотреть. И обещания всегда исполняю. Надеюсь – вы тоже».

Холодок по спине. Как получилось успокоить себя под шум железной дороги?! Нет, по-старому ничего не будет. Не сейчас. Неужто придется воззвать к Афине, состариться и явиться неузнанным, так, чтобы только Мальвина опознала его по старому шраму и кинулась в ноги извиняться!

Или это он должен извиниться перед ней, чтобы усмирить гнев Полифема?

Нет. Не думать, не сейчас.

Город – точнее, городок – хмурится, встречает Ваню тучами и надвигающейся грозой; не придет ли с ней ржавозубый старик? Проталкиваясь сквозь вокзальную толпу – тетки с полиэтиленовыми пакетами, сонные мужики в помятых пиджаках, плачущие подростки в бейсболках козырьком назад, – Ваня нервно оглядывается: никого. Такси решает поймать по старинке, долго вглядывается в водителей, караулящих у дороги, –