Человек человеку - Денис Викторович Лукьянов

ахала из своего маленького городка, но мать молчит – только шмыгает носом и отхаркивается. Ваня в красках расписывает, как пару раз потерял сознание, как долго не решался пойти к доктору, а потом дошел и как тот отправил на обследование длиною в месяц, пришлось менять клинику на платную, там сделали за три-четыре дня – Ваня знает всепоглощающее недоверие матери к бесплатной медицине, в их городке резали ржавыми скальпелями, вместо мазей и капель прописывали касторовое масло – и поставили страшный диагноз: если не лечить, то…

Он замолкает. Сглатывает. Сам поглядывает на настенные часы. Говорил вечность. Теперь вечность слушает тишину.

– Ах, бедный! – Нотки беспокойства в ее цельнометаллическом голосе? У него получилось? Или… – Говори давай уже. Что надо-то?

– Мам… – Нет пути назад. – Если не буду лечиться, то… мам, я умру.

В трубке опять молчат.

Нет, не будет слез, не будет долгих монологов и проклятий Господу, врачам, растворившемуся в прошлом отцу. Но уже участилось ее дыхание, смолк телевизор, затряслись – не надо видеть, чтобы знать, – руки, запущенный много лет назад конъюнктивит вновь загноился – желтые сгустки вместо слез.

Ведь как иначе?

– Дурак ты, Ваня. – Мать встает, шаркает по ковру. – Всегда им был. – Она звенит чашками: интересно, покрылась ли квартира паутиной и плесенью? – Деньги, значит, надо? На лечение надо? Ну лечись-лечись, Одиссей…

Что заваривает мать: запасы ромашки, купленной из багажника машины знойным летом, когда городок наполняют торговцы фруктами, медом, молоком, кефиром и зеленью, или гранульный кофе из ближайшего ларька – пять ложек на стакан кипятка, никакого сахара?

– И сколько надо? Много, поди?

Ваня, выдерживая паузу, называет сумму. Страшную, зубастую, длинношеюю.

– Ну я знала. Будет тебе, Ваня, будет. – Мать, кажется, роняет ложку. Нагибается: говорит, похоже, по громкой связи. – Но ты там давай. Вылечишь. На такие-то деньги! Что угодно вылечишь, да?..

Она что, плачет, по-настоящему, навзрыд?

– Спасибо, мам. – Ваня теряет слова. А вот она не замолкает:

– Жалко, крестная твоя померла, жалко! – Всхлип. – Она бы без лишних слов тебе денежек-то дала. – Всхлип. – Эх ты. Единственное, что у меня осталось. Балда. Квартира и та-то уйдет вся мышам, подруги кто замуж снова повыскакивал, кто помер от горя и касторового маслица наших коновалов… Ну ты давай там, Ванечка. Лечись. Лечись-лечись…

Она никогда прежде так не плакала при нем: даже на школьном выпускном, даже когда он прислал ей первые заработанные в конверте деньги – не собирался бросать ее; даже когда слал небольшие подарки – постоянно просила какое-нибудь этакое столичное мыло, и чудо-маску для лица, и ночные рубашки с пошлыми ивановскими кружевами. Не больше: так и не уволилась с отвратительной работы, железной нянечкой в младшей группе детского сада – она брала маленького Ванечку с собой, и он смотрел на этих сопливых-крикливых детей с мокрыми глазами, будущих ржаворуких мальчишек, и понимал, отчего отец сбежал от них, не выдержав, наверное, его соплей и криков, но не понимал, зачем мама помогает вылупиться этим ржавым деткам, почему закутывает их, как в коконы, в одеяльца и почему никогда так не закутывает его, даже сказок не читает. Когда перепадет на его долю!

– Ага. – Она сморкается. – И тетки Нади дочка вон недавно померла, хотя уже не молодуха была! Тетка Надя до сих пор в черном ходит. Я черный ненавижу, знаешь… – Теперь бьется чашка. По полу, наверное, расползается то ли коричневое, то ли желтоватое пятно. – Разревелась я, дура. Не для таких теток слезы. Для девочек и дур сентиментальных. Пока. Лечись-лечись. На такие деньги! Не зря копила потихоньку, еще пока ты мелкий был, не зря… Лечись. Ну-ну.

Ее «ну-ну» – капли воды в средневековой пыточной. Ваня лежит на спине, смотрит в потолок, не улыбается, хотя, думал сам, будет рад, если все пойдет как надо: что ему теперь Лариса, что король троллей, что Олечка, что Мальвина, что крестная? Не послушал совета Худощавого – и правильно. Но где вечная американская улыбка хитреца, любителя сделок, любимчика удачи? Нет ее. Лицо, наверное, серое, хуже плачущего ангела.

Проиграл. Он ведь проиграл. Мать не потому разревелась, что поверила, наоборот, все наоборот! Треснула серебряная броня его вранья, сломался меч. Не провел даже ее, так как теперь усмирять Полифема, как бежать от постороннего и реального, как?…

Даже вибрацию телефона Ваня замечает не сразу. Проверяет – пришли, сколько просил. Зачем она… зачем теперь?

Заходит в контакты – почему глаза мокрые? – и добавляет мать в черный список.

Слезы ли это или ее конъюнктивитный гной?

Поспать – и станет легче.

Мнимое воспоминание: Худощавый

Bот так всегда: мне придется ломать четвертую стену, ведь только мне это и дозволено! Что же, mon cher ami[9], думаю, вы уже догадались – к этому моменту Ваня выбросил любезно подкинутую ему книжицу, не став читать дальше, а очень и очень зря! Не каждому удается узнать о собственной жизни от сих до сих, от альфы до омеги. Да еще и с чужими мнениями. Дураком надо быть, чтобы отказаться!

Вот вы бы отказались? Не врите, я ведь чувствую!

Возможно, вы все еще задаетесь вопросом: кто я? Тут лукавить не буду, ответ, как и Ване, я дал вам множество раз – Худощавый, так меня и величайте, помощник королей и, со слов одного разумного немца, шпрехшталмейстер самого Господа. Хотя так я представлялся век, ну, может, два назад. Времена меняются – и даже мне, не поверите, приходится меняться вместе с ними!

Только квартирный вопрос остается. Ну вы поняли шутку, да?

Искушение быть по-вольтеровски нравоучительным велико, но я держусь, ведь знаю: вы хотите вовсе не этого и даже не моего пророческого взгляда далеко-далеко за финал Ваниной истории – когда же он повесит картонное солнце, что будет после?! Нет, вы-то желаете ответа на простой вопрос, и осудить вас я не могу; наоборот, я радуюсь, прыгаю по воображаемой сцене – мне нравится, когда меня под разными масками играют, – и хищно потираю руки. Скоро обо всем узнаете! И Полифем появится – он подмигивает, ждет своего часа; взгляд его, строгого Ваниного судьи, обращает в камень. И власти над Ванечкой, как бы мне ни хотелось другого, у него куда больше, чем у меня и моего пуговичных дел мастера! Смотрите, ждите. Все будет. Уж мне ли не поверить?

Итак, я – Худощавый. Точка. Я тот, кто охотится за грешными душами, и я давно исхудал, как страдающий пациент далекого санатория, ведь добычи моей почти не осталось.