Человек человеку - Денис Викторович Лукьянов

– Ну куда ты, Ванечка, почему ты не слушаешь меня, почему боишься моих медных зубок и глазок-пуговичек, все ведь закончится как должно, никуда не убежать от себя.

Ваня оглядывается по сторонам: где они?! Почему только меднозубый хромает к нему, все ближе и ближе?! Шаг назад, второй, третий – Ваня спотыкается о мусорный трон, валится в грязь. Кричит:

– Я согласен! Я вернулся домой! Хоть хвост мне пришейте, хоть операцию на глаза сделайте! Я согласен! Где вы?!

Но им не интересно. Их вовсе нет.

Меднозубый протягивает к нему черные руки – но Ваня замечает на куче мусора огромный серый пиджак в засохшей грязи. Хватает, надевает, запутываясь в рукавах, и застывает, как в немой сцене, – следом застывает и преследователь. Сплевывает: «Блять!» – вздыхает, замолкает и хромает назад, и словно чья-то тень – Худощавого? – берет его под руку, шепчет громко, на всю канализацию: «Ну-ну, вот так в этот раз, ему же хуже, что ты, не расстраивайся», и оба они растворяются в густой тьме.

Нет, не во тьме уже вовсе, а в свете: почему стало так ярко, давно ведь не светит фонарик, телефон где-то там, на дне, под грязью, водой, мусором? И почему так прекрасен вдруг аромат, словно расцвели вишни и яблони, и отчего масляниста и приятна, как массажный гель, грязь на ногах? Ваня так и стоит. Ждет. Но – тишина. Абсолютная тишина наступила. Не рычит даже проклятый Полифем, его совесть, – впервые. Ваня смотрит на руки, проводит ладонями по лицу, измазываясь грязью, смотрит в расколотое мутной водой отражение – как же красиво, как же светло, как же спокойно.

Смотрит – и улыбается. Наконец собой доволен.

И никто – даже великан с луной-глазом – не поспорит.

Ведь так?

Что будет после

Васечка никогда не понимал, зачем мама таскает его в какую-то скучную галерею и бродит, бродит среди еще более скучных картин – не то что мультики, все какие-то непонятные.

Он, пряча взгляд – стеснялся разноцветных глаз, карего и зеленого, – ходил с понурым лицом, всем видом давая понять: «Хочу дом-о-ой!»; вслух не говорил, давно раскусил маму – нытье ее не берет. И каждый раз она твердила одно и то же: «Потерпи еще немного, ну правда, Васечка…» Везло, если на месте оказывалась любимая тетя Мальвина – тогда они обязательно обнимались, она сажала его в кресло директора, которое, как всегда признавалась, давно хотела передать кому-то другому, и кормила мороженым с чаем. Так иногда, заезжая в гости, делал только дедушка, а потом играл с ним в прятки, закрывая глаза большими руками. И пока Васечка уминал мороженое в директорском кресле, мама даже не ругалась! Сразу делалась робкой, шепталась о чем-то с тетей Мальвиной… А Васечке даже не хотелось уходить. Особенно если мороженое оставалось недоеденным.

В этот день в галерею они не идут – отменилось в последний момент. Когда мама, шмыгнув носом и чихнув, объявляет об этом, Васечка принимается прыгать по комнате, забитой плюшевыми игрушками – дедушкиными подарками, он особенно любил дарить гигантские, со слов мамы, «пылесборники», – но вскоре замирает, смотрит на продолжающую чихать маму.

– Ты заболела? – подходит, тянется обнять. Испугался, что обидел ее. Вдруг подумает: радуется ее болячкам?

– Все хорошо, просто простудилась. – Она чуть отстраняет его. – Давай только без обнимашек. А то тоже заболеешь. И какое мороженое тогда? А на улице вон, весна!

– Мам, – Васечка старается сделать самое милое лицо, какое только может, – можно я тогда с ребятами схожу погулять? Недолго, честно! Там Семка с бабушкой собирался…

– Ну раз он с бабушкой, – улыбается мама. Поправляет зеленый халат. – То беги, конечно. Но недолго, ладно?

– Спасибо-спасибо-спасибо! – Он хочет обнять маму, но вовремя вспоминает: она запретила. Быстро собирается, выбегает в подъезд, не ждет лифта. Во дворе глубоко вдыхает теплый, чуть щекочущий майский воздух, уже несущий отголоски июньской жары. Выискивает Семку с другими ребятами на разноцветной детской площадке. Кидается к ним.

В наступившем году – как здорово тридцать первого декабря они с дедом и тетей Мальвиной приручали шипящих и искрящихся драконов, пестрые фейерверки, – Васечке исполнилось пять лет. И, узнав от приятелей, что стал уже достаточно взрослым – не год и не три, сопли да козявки! – он загадал большое, взрослое желание: вслух не говорил никогда, про себя вспоминал постоянно.

Он пожелал найти отца – узнать, кто ему врет, а кто говорит правду. Мама рассказывала, что он – гастролирующий режиссер, которому пришлось выбрать путешествия по всему свету, но когда-нибудь он обязательно пришлет письмо или подарок; дедушка, уставший от догонялок по квартире, восстанавливал дыхание и твердил, что отец Васечки – врунишка, и дулся, заявляя, что такой дед, как он, стоит двух отцов; тетя Мальвина и вовсе задумывалась и заявляла: «Настоящий тролль твой папа».

Последний вариант казался Васечке самым интересным.

– Ну что, – шепчет ему Семка в окружении ребят, когда они наигрались в новых роботов на скамейках. Холодает – небо затягивает тучами. – Как там, сбылось твое желание? Узнал про папку?

Васечка не говорил никому, да, – а ребятам проболтался. Не смог сдержаться. И они долго представляли, как папа его покупает билеты на самолеты и на корабли, а потом ходит с актерами по всяким взрослым местам; и как он скалит тролльи зубы, виляет хвостом… про хвост бесконечно спорили – есть он у троллей или нет? Длинный или короткий?

– Не-а, – вздыхает Ваня. Что-то капает на голову. – Желания быстро не сбываются. Чем больше – тем медленнее!

– А я говорил! – взмахивает руками Димка, больше всех любящий придумывать себе приключения – мечтает стать пиратом или хотя бы первооткрывателем. – Что надо самим собирать команду! И искать! По подвалам, по канализациям… Взяли бы фонарики, сабли и…

– Ага, – заливается Семка. – Чтобы нас какой-нибудь сумасшедший клоун съел? Не, прав Васька! Еще подождать надо…

– Ребят, – вдруг спрашивает Васечка, помрачнев. – А если его просто нет? Так бывает?

Иногда, не в силах заснуть, слыша, как мама говорит по телефону на кухне – обычно с тетей Мальвиной, – и плачет, а потом приходит накрыть его, и пахнет от нее резко, неприятно, подслащивает только виноград, – Васечка задает себе страшный вопрос. Зубастый, похожий на чертика. А что, если все ему врут: вдруг он вообще родился без папки, по волшебству, – отсюда и разноцветные глаза, над которыми так смеялись девочки в детском саду? Вдруг папка просто бросил его? Может, Васечка успел его чем-то обидеть и не помнит? Ему стерли