Человек человеку - Денис Викторович Лукьянов

Все так в новом мире мелочно, банально. Друг мой, пуговичных дел мастер, – о нем я вам скажу чуть позже – радуется, отливает столько полезных вещиц из тех, кто, подобно мягкотелому моллюску, был ни тем ни сем – не сделал ничего грандиозно дурного, но и ничего грандиозно-хорошего; кто бегал прежде всего от себя. Эх, старина Сократ и старина Платон, позабыты ваши уроки, философию давно превратили из умения постигать собственную суть в зубодробительную науку, пытку для студентов; выскочки-психиатры уподобились медоречивым софистам да суровым стоикам. Печально, как сие печально! Вот я и исхудал. Некого утащить с собою в преисподнюю! Черти уже обскучались.

Тут вы наверняка воскликнете: «Бредни! Дьявола ведь не существует!» Конечно, не существует. Что я, буду спорить? И троллей тоже не существует! Есть, как там говорил ваш дедушка Юнг, только самость, принимающая разные облики, преследующая человека, пытающаяся подтолкнуть к правильному ответу – он либо найдет его, либо сойдет с ума, бахвалясь своими эполетами испанского короля. Или как там писал классик? Может, Ванечка от такой подсказки и бежал. Заметьте, я снова не оставляю знака вопроса!

Да, дьявола, черта, сатаны, зовите как хотите, не существует; зато есть я, Худощавый, есть библиотекарь маленького ржавенького городка, есть, в конце концов, тысяча других лукавых искусителей с блестящими глазами, пожавших руку собственной тени, примирившихся с ней и научившихся играть… по правилам запредельным, если позволите. Истинный дьявол сидит в человеке. Истинный дьявол – его тень. Это, впрочем, тоже не я придумал. Куда мне! Я всего лишь Худощавый! Простой клерк на службе нефтяного короля!

Или все мы, невозможные, существуем?

Но хватит обо мне! Ванечка эту книжицу давно не читает, потому все равно не дойдет до этих строк. Стоило бы ему дойти? С этим вопросом попрошу обратиться в другие инстанции! Может, друг мой, пуговичных дел мастер, знает ответ – но не ищите его, о, не стоит, он сам найдет вас, когда придет черед!

Сейчас, право, он весьма подавлен всей этой историей: как же так, еще недавно возмущался он мне, пока я хлопал его по плечу, что же Ванечка не отошел ни тем, ни другим, ни третьим, так до сих пор не бывало.

– Каждому по вере его. – Я важно тыкнул пальцем в небо. Картинка преживописнейшая: мы, двое primordium, шагали по колено в канализационной жиже, а за нами по-детски ревел тот, ради кого вся книжица эта, в сущности, и затевалась! – Так, по крайней мере, говорит один из их писателей. Чудные люди – эти писатели!

– Мне отходила парочка из них. – Мой пуговичных дел мастер ностальгически вздохнул. – Из них выходили неплохие ложки да запонки…

– Немудрено, среди них столько слабовольных бездельников, я бы делал из них вилки, следуя одной байке. – Я вознес нас с моим пуговичных дел мастером вон из канализации. Это, знаете ли, утомляет.

– И что же, так и оставлять мне его, неиспользованный материал, ржаветь и жить ни тут, ни там? – Мой пуговичных дел мастер все еще унывал. Даже когда мы присели на мостовой: он, сгорбленный, сверкающий медными зубами, и я, высокий, худой как жердь, – люди проносились мимо, не замечая нас. Никогда не замечают то, что им неинтересно.

– Я не к тому вспомнил про писателей, чтобы потешиться над ними. – Я закинул ногу на ногу. Отряхнул брюки – как новые, чистые, глаженые. – Просто я бы говорил иначе. Каждому не по вере его – каждому по сути его. Кто суть менять не желает – тот прямиком к тебе, на переплавку!

Мой пуговичных дел мастер вздохнул. Я похлопал его по плечу:

– Ничего, ничего, так бывает! Поверь, переплавка стала бы для него спасением. А спасения он и не заслужил.

Мой пуговичных дел мастер вновь вздохнул – и мы были таковы. Впрочем, исчезновения нашего, как и появления, никто не заметил.

Теперь же – тикают часы, ох, я словоохотлив, заболтался! – я вновь оставляю вас наедине с Ванечкой. Хотите узнать, как кончится его история? Пожалуйста! Он уже где-то там, созерцает картонное солнце, – но вы это увидите совсем скоро, только потерпите.

А мне велено передать следующее. Тут я откашливаюсь – кхм-кхм! – ради более серьезного эффекта, хмурюсь, чтобы вы точно видели, какой я, эка, деловой, и зачитываю вслух: «Мы верим, что история наша – записанная с событий вполне реальных и нереальных – была не только поучительна, но и в высшей мере увлекательна; читалась с тем же задором, с каким император смотрел на жестокие гладиаторские бои, художник созерцал звезды, а поэт – глубины преисподней, где души, быть может, чище всяких других».

Спрашивается: интересна ли она была самому Ванечке?

7

Сейчас

Нет никакого сна ни к полуночи, ни к трем часам ночи, ни к пяти, ни к восьми, ни к десяти утра: Ваня верит в целебные свойства музыки, но из затычек-наушников звучат только разлаженные ритмы и кривые частушки троллей, полные непотребств в его адрес.

Зато, спустившись с красными глазами на ресепшен – ничего, сутки не поспал, не упадет, во время учебы и не такое бывало, – он больше не видит призраков. Хочет спросить что-то у женщины с холодной улыбкой – неужели городок этот так мертв, что ни прелестных девушек, ни статных юношей здесь не осталось? – да только совсем забывает что. Подойдя к ней, беззвучно открывает рот и округляет глаза, слыша в ответ хриплое «Помнишь о ма-а-атушке?» Накидывает капюшон, опускает взгляд и выбегает на воздух.

Все мокрое после дождя, прохлада щекочет ноздри, прохожих с черно-серыми зонтиками раз-два и обчелся, но каждый встреченный им – хмурый бариста, дядька на автобусной остановке, бабушка, выронившая пакет, – говорит одно и то же искаженным, страшным голосом: «Помнишь о ма-а-атушке?» Нет, он не собирается сходить с ума! Все так же затыкает уши музыкой – пусть лучше она режет слух, – находит силы перебегать из кофейни в кофейню, есть и пить, пить и есть; покупает новую симку, выбрасывает старую в грязь, раздавливает и, кажется, слышит далекий рык Полифема: стоит взойти луне, наверняка полной, как иначе в этом городке мертвецов, и он отыщет Ваню, осветит лучом прожектора. Рык все громче, громче, громче, кажется, уши устали от музыки, но вот уже и ночь, и нет никакой луны – громыхает гром, небо заволокло, – и может, потешаются, ломают очередную галерею тролли.

Ване без разницы: еле-еле возвращается в гостиницу. Радуясь, что тетка на ресепшене куда-то отошла, вытаскивает наушники. Никто не поет