Человек человеку - Денис Викторович Лукьянов

с вас есть чего стрясти. Да и ваш старый знакомый, Полифем… – в руке Худощавого вдруг появляются металлические часы, – доберется до вас. Просто мы с моим пуговичных дел мастером нагрянули чуть раньше, а он… – Худощавый стучит пальцем по стеклу. – Будет чуть позже. Потом. Когда все это кончится.

– Пуговичник, ебаный Пуговичник! Таскается, блять, за мной! – Ваня наконец убирает руки от лица. Сгибается, упирается локтями в колени. – А я, блять, беседую…

– С Худощавым. Попрошу именно так, – перебивает он. – Ну а вы чего хотели? Мой вам совет, Иван: прислушайтесь к себе и к миру вокруг вас. И выберите вообще, на чей голос идти: у вас такой огромный выбор! Другие обзавидовались бы. Напомнить, про какие голоса я говорю?

– Блять. – Ваня резко запрокидывает голову. – Зачем они напомнили мне про крестную?! Зачем?! Все ведь так хорошо шло, а потом…

– И правильно сделали, Иван, и правильно сделали. – Худощавый потягивается. Поправляет воротник пальто. – Мой вам искренний совет, повторюсь: послушайте кого-то одного и решите. Или найдите книжечку и дочитайте ее. Либо совесть, либо…

– Тролли? – Ваня поднимает глаза на Худощавого, смотрит в упор.

Тот опять пожимает плечами:

– Вы сами это сказали. Но раз уж впутались в потустороннее, – он задирает рукав, сверяется со временем на электронных часах, – то попробуйте с его помощью и решить все вопросы. Новолуние минуло, планетарный час Юпитера скоро наступит, Солнце и Луна уже в знаках терра. Призовите ее.

– Кого? – Ваня нервно смеется. – Кого, блять?! Крестную?!

– Да упокой Господь ее душу! – Худощавый отмахивается. Встает. – Фею. Сивиллу. Ну?

Ваня молчит. Смотрит на собственные ноги: не превратились ли они в копытца, не покрылись ли бедра мхом и каменными наростами, не пророс ли из-под брюк хвост?

– Она… она умерла? – В резко хлынувшем потоке дождя вопрос растворяется облаком пара – или превращается в одного из многих призраков, населяющих эти стены, улицы, подворотни? – Она правда… умерла?

– Ну а чего вы хотели. Сами же все прочитали! Не поверили, да? – Худощавый раскрывает черный зонт. Держит его над собой и над Ваней; держит, кажется, целое небо. – Возраст все же… Да и слова порой убийственны! Эх, тюкни вы ее топорочком, я бы с вами уже по-другому разговаривал. И мне бы до вас было хоть какое дело – вы бы представляли не просто á titre indicatif![8]

– Фею, говорите. – В грязи под ногами уже целая лужица. – Сивиллу, блять?!

Ваня топает ногой, отражение тает, реальность меняется, и вот нет никого рядом: и дождь не столь сильный, и небо – не столь хмурое, только холодок все еще бежит по шее, по спине, чей-то взгляд упирается в затылок. Кто из них, проклятых, следит за ним, кто делает ставки, хихикает, кто жаждет заполучить в свои лапы? Может, просто… крестная?

О чем его заставляют думать! Он просто соврал ей – не в первый раз, не в последний, – и да, исчез, и она наверняка надумала много трагического, и улыбка ее навсегда померкла, но разве он в этом виноват? Ее переживания, ее мысли; Полифем прорычал бы «Винова-а-ат!», а тролли бы ответили: «Не винове-е-ен!» Зачем Ваня вообще приехал, что призраки расскажут ему? Ничего! Притупят бдительность, заставят блуждать и думать, задаваясь одним и тем же вопросом без ответа – как я поступил, не худо ли? А нужно действовать.

Спешить дальше, оживлять мертвый город, чтобы в благодарность каменнолицые жители с вновь разожженным огнем в глазах закидали Ваню цветами, понесли на руках. Пошли все к черту! Прогнали? Бросили? Поставили ультиматум? Хотели навязать ребенка, которого пока и нет вовсе? Прекрасно, он начнет с азов: сперва изучит все чахлые театры это города, их тут один-два, не больше, а потом, как следует выспавшись, умывшись, порепетировав улыбку перед зеркалом и надев костюм – надо бы купить, – заявится к ним, споет сладко-сладко, так, что будут слушать, открыв рты, как крестная – его истории. Нет, забыть о ней! Выкинуть, скомкать воспоминания, размочить их да хоть в этой самой луже – не беспокоиться о былом, думать о настоящем и о будущем. Да, найти новую симку, чтобы окончательно скинуть шкуру, – и, вновь обплыв все препятствия, не повторив предыдущих ошибок, наконец выйти победителем. Тролли, Худощавый, Пуговичник, Сивилла – туфта! Даже Полифем – и тот в этом мертвом мире немеет; посинел и вывалился его язык, а исполинское тело давно болтается на виселице.

С этими мыслями Ваня валится на кровать в снятой комнатке: пахнет стиральным порошком, так приторно, что хочется чихать; валится, чихает и кричит – черт, как по-юношески глупо выстраивать все с нуля! Сколько нужно сил! А у него не хватит, нет.

Он усмехается – хотя не собирался. Уже говорил такое и себе, и Мальвине: тогда, под луной на столичной набережной; казалось, все потеряно – да он и потерял. Нет! Замолкни, Полифем, замолкни! Не заставляй коситься на телефон, подумывать открыть переписку, извиниться, принять правду о ребенке, начать оттуда, где остановились, – как в дурацкой видеоигре на зависающем геймбое, хотя можно было сохраниться между уровнями и не умирать вовсе, почти не чувствовать горечи поражения. Молчи!

Ваня все же косится на телефон.

Думает, правда, совсем о другом. В голове трещит песенка троллей – найти бы таблетку, запить одним глотком ледяной воды, пролив на футболку, – а на плечи – Ваня вздрагивает – ложатся нежные призрачные ладони. «Да упокой Господь ее душу…»

Нет, его не остановили ржаворукие мальчишки – не остановит и ничто другое.

Ваня берет телефон, выключает авиарежим, смахивает упавшие разом сообщения – от щекочущей вибрации чуть не разжимает руку – и, набрав побольше воздуха, словно перед прыжком в черную воду – даже черный гудрон, облепляющий легкие, – звонит матери.

– Мам? – Вслушивается в тишину в ответ. – Привет. Слышишь меня? Давно не болтали. Не отвлекаю…

– Объявился не запылился. – Скрежет ржавых шестеренок; соленый привкус несуществующей крови на разбитой когда-то давно губе. – Чего тебе?

– Почему сразу так! – Ваня вспоминает, как правильно разговаривать с ней, чтобы она поверила: задорно, серьезно, беспокойно? – Ну просто… знаешь, настроение такое. Выпил, может.

– Как отец – тот тоже, когда выпивал, много чего говорил, – фыркает мать. Слышно, как переваливается на диване, делает звук телевизора тише: больше не стреляют в очередном полицейском сериале. – Как отец, да.

Она, кажется, готова повесить трубку.

– Ладно. – Ваня вздыхает так, словно и вправду до последнего не хотел рассказывать о проблемах. – Случилось, мам. Я… короче, я очень серьезно болею. И деньги нужны. Лечиться.

Ваня вспоминает, как пел перед крестной, пока она охала и