Человек человеку - Денис Викторович Лукьянов

от матери, от ржавых мальчишек, от старого библиотекаря, плавание твое далеко и опасно! Проснулся Ваня в поту; взмокло одеяло, лоб горел. В полубреду задался вопросом: неужели иначе циклопа не приручить, не победить?

Когда Ваня соврал матери, что поступил на бюджет, куда хотел, – «в этой свой театр, будь он неладен, нет бы как нормальные люди», – она поверила. Кажется. Он оплатил учебу – первый год – и жил на эти деньги, пока не нашел работу; на втором курсе, повезло, перевелся – у кого-то из отличников сдали нервы. Думал, будет слышать плач крестной холодными осенними ночами, думал, она позвонит матери, раскроет его, Одиссееву, авантюру.

Он не слышал. Она не звонила.

Сейчас

Санаторный город навевает воспоминания о полумертвых хрущовках, уже покрывшихся трупными пятнами плесени: вот потрескавшаяся кожа – опавшая штукатурка, вот посеревшая, некогда ярко-красная, полная багряных сосудов вывеска «САНАТОРИЙ»: ток крови остановился, сердце замерло, глаза-стекла пяти этажей помутнели, и даже фонтанчики во дворе пересохли.

Ваня смотрит на огромные часы – положение стрелок не поменялось с детства – и ждет, пока менеджер с серым лицом – отравился, не иначе, – заселит его: движения медленные, будто нет никакой разницы между вчера и сегодня, будто минута равняется вечности, да и нет времени с пространством: дунь – и все развалится. И теперь здесь снова всюду крестная, крестная, крестная – впечаталась в стены и ступени, как древние моллюски в тоннели метро. Затем Ваня и приехал сюда: что толку бегать от призраков, когда нужно встретиться с ними лицом к лицу.

И вот, заселившись, он кидает в номер рюкзак – даже не стал умываться, только налил воды из-под крана, прополоскал рот – и идет гулять по этажам, ловить эхо слов и событий, включив авиарежим, чтобы шум мира не беспокоил. Вот закрытые соляные комнаты, вот кабинет с ингаляциями, переделанный под дешевую кофейню, вот призраки крестной. Их много, они неуловимы, возникают то тут, то там, как в видеоигре, и от каждого тянется нить воспоминания, которую Ваня смело хватает – прикидывается, что не слышит рыка Полифема. Слышит, конечно. И чуть не глохнет.

Заскучав – или испугавшись, – Ваня выходит на улицу. Небо вот-вот рухнет, усеяно не тучами – камнями. Сперва он осматривает задний дворик: деревья схуднули, цветы увяли – одинокие тюльпаны торчат из криво огороженной пластиковым заборчиком клумбы, – от уток одни полтергейсты, от теток – тоже. Ваня сам тянется в карман, хочет достать кусок хлеба, раскрошить и покормить птичек; проваливается в воздушную яму воспоминания – помнит, как ему нравилось, когда они копошились под ногами, как преданные слушатели у ног рассказчика с лирой или дудочкой в руке.

Что теперь мечтать об этом? Рано. Нужно переждать бурю под каменным небом, среди призраков, и каждую ночь смотреть в лунное око Полифема. Лишь бы не сменилось глазом-пуговицей.

Устав – тяжесть в ногах, ломота, сонливость, – Ваня садится на некогда розовую скамейку. На серой обшарпанной спинке пожелтевший листок с надписью «Окрашено». Чем: слезами, скукой, страданиями? Ваня замечает что-то валяющееся на земле. Любопытство берет верх – он наклоняется, подбирает; что-то оказывается книгой. Ваня открывает, стирает ребром ладони грязь с обложки, пробегается взглядом по названию.

«Человек человеку».

И листает мокрые страницы, читая, читая, читая; читая о себе и о других. Чужие мнимые воспоминания.

Ледяные капли дождя, холодок по спине, порыв ветра, шелест сухих листьев – откуда, весна же? – шорохи, скрип резиновых сапог. Кто-то садится рядом. Откашливается, и, судя по звукам – Ваня молчит, не реагирует, – что-то ест.

Отвлекшись от невозможного – откуда он взялся?! – текста, Ваня тут же жалеет об этом. Худощавый – лицо еще суше, чем при первой встрече, скулы острее, пальто не по погоде, хотя нет, напротив – ветер крепчает.

– Отвратный денек, не находите? Для вас, Иван, особенно. – Он откусывает кусок бургера, жует нарочито наигранно, как герои Тарантино, шумно запивает газировкой из пластикового стакана с трубочкой, отставляет все на скамейку. Закидывает ногу на ногу, кости-пальцы кладет на колено. – О, а вы читаете! И как, любопытно?

– Это… – Ваня закрывает книгу, кладет рядом, не убирая с нее ладонь. – Как такое возможно?! Это ваших рук дело?

– Может, моих, а может, и нет. – Худощавый пожимает плечами. – Поверьте, мой ответ ничего не поменяет! А вы почитайте до конца. Заодно узнаете, во что выльется наш с вами разговор. И вообще, во что все это выльется.

– Хватит! – Ваня скрипит зубами. – Хватит уже издеваться надо мной! Это какой-то бред, я не верю…

– О, я даже знаю, что вас так задело. Всех таких, как вы, задевает. – Худощавый поднимает тощий указательный палец. – Чужие мысли, да? Такие невозможные, неожиданные!

– Да к черту! – Ваня хватает книжицу, бросает.

– Да, собственно, уже. – Худощавый наблюдает за траекторией полета. – Это вы зря, Ваня. Очень-очень зря! Там ведь все слово в слово. До самого конца!

– Кто вы и что вам от меня надо? – Ваня вздыхает. – Только ответьте нормально. Без загадок. О’кей?

– Как – кто?! Иван, вы что, головой ударились? Сами же вспомнили мое прозвище: Худощавый. – Кончики улыбки острые – серповидное лезвие. – И я помогал… скажем так, вашему бывшему партнеру. И угадайте? О, теперь он в такой ярости!

– Я заметил, – фыркает Ваня. Ловит на ладонь несколько тяжелых капель: вот-вот забарабанят по крышам, и в их ритме он точно услышит гундосые голоса троллей, их дурацкую песенку, их обещания, их намеки.

– О нет! То была не ярость, так, ерунда. Теперь он в настоящей ярости. Он ждал от вас благородного решения. Но вы представили маленького уродца! И сбежали! Эх, хочу сказать как в одном старом меме: ironic! – Худощавый снова берет стакан. Громко пьет. – Хотя что я занимаюсь нравоучениями! Простите, привычка. Вы ведь пришли сюда вспоминать призраков, да? Или прятаться от переплавки? Он-то ведь найдет вас везде – и вот так мило, как я, беседовать не будет.

– Это что, блять, сеанс психотерапии?!

– Ну же, Иван, не ругайтесь!

– Боже, блять. – Ваня закрывает лицо руками. – Где тот момент, когда в мою жизнь пришла потусторонняя херь?! И когда вы до меня доебались?!

– Если я скажу прямо и точно, с датой и временем, вы же еще больше рассердитесь. – Пустой стакан Худощавый бросает за спину. Обеими руками поправляет зализанную прическу – волосы, кажется, на миг седеют. – Поэтому отвечу иначе. А – когда вы сами захотели, бэ – когда понял, что мне от вас никакой пользы. А вот ему, – зачем-то стучит рукой по скамейке, –