Человек человеку - Денис Викторович Лукьянов

Ответить приятели не успевают: весенний дождь начинается резко, стонет громовыми раскатами, вода течет под ногами, крутится спиральками. Они с ребятами разбегаются в разные стороны, прощаются. Только Васечка не спешит заходить в подъезд – стоит у металлических дверей, окрашенных в неприятный грязно-бурый, и смотрит сквозь дождь, будто пытается выловить нечто невидимое. Где-то за спиной, кажется, перешептываются двое взрослых:

– Вот сейчас, да, сейчас случится!

– О нет, пуговичных дел мой мастер, подожди еще немного…

Васечка оборачивается – только спугивает скользнувшие в воду тени и пугает бродячую кошку, взмокшую, спешащую в подвал. Никого.

И тут Васечка слышит: его зовут. Из-за завесы дождя манят желтыми глазками, протягивают серые руки, машут, говорят поспешить, спрашивают:

– Ты ведь хочешь увидеть па-а-апочку?

И смеются – хором писклявых и басистых голосов.

Мама говорила – никуда не уходить с незнакомцами. Но Васечка уходит сам с собой, в дождь. Кто-то будто сопровождает его, подгоняя, направляя, и Васечка бежит, пока этот кто-то хихикает, кричит: «Стоп! Жди!»

Дождь не прекращается. Громыхает над самым ухом – Васечка съеживается. Пытается разглядеть, куда прибежал: сквозь серые шторы капель различает только очертания одинаковых домов. Стоит на дороге. Хочет подняться на тротуар, но, сощурившись и убрав намокшие волосы со лба, замечает решетку ливневки. Встает на колени – мама убьет за грязные штаны! – прислоняется к решетке почти лбом, прищуривается, прислушивается…

Отшатывается, когда два ярких желтых глаза зыркают на него. А голос – будто кашу растирают между камнями – сипит: «Ты… ты на-астоящий!»

Васечка тут же отскакивает на тротуар, трясется; первая мысль – бежать обратно со всех ног! Но нет. Ему ведь обещали папочку. Вдруг желание услышали…

Новый звук – скрежет металла. Отодвигается крышка люка вдалеке, и из него вылезает некто серый – тролль, тролль! – с покрытыми мхом и плесенью руками, в порванном, на размер больше пиджаке. Двигается неуверенно, пошатывается. Прикрывает глаза ладонью. Васечка сглатывает, находит силы спросить:

– Ты… – не решается. – Ты мой папочка?

– Ты… на-а-астоящий! – рычит вылезший из канализации. Трет лицо мокрыми ладонями, взъерошивает черные, будто нагуталиненные, волосы. Хрипло смеется. – Ты настоящий! Она не врала, о н-е-е-т, и знала, что я буду думать об этом там, где нет света, а поговорить можно только с крысами да сородичами… – Он скалится, идет навстречу. Васечка делает несколько робких шагов к нему. Они все ближе друг к другу. – Там, где есть только картонное солнце, но оно слабо гре-е-ет, слабо све-е-тит! Там, где должен я быть при свете настоящего солнца-а-а! – Он сплевывает, вздрагивает. – Там, где я собой доволен. Думал так! Но не стал до конца доволен, не познал тролльего счастья! Там, где из-за тебя, малы-ы-ыш, меня все еще душит совесть, мучает в коротких снах прокля-я-ятый Полифем!

Он останавливается. Улыбается, обнажая желто-черные зубы. Васечка в нескольких шагах от него. Кажется, снова слышит голоса теней за спиной – даже не хочет оборачиваться. Знает – скользнут в воду: «Вот теперь, друг мой, все решится», «Но ведь не я заберу его на переплавку! Он наконец взглянет…», «Тсс! Не порти момент, мой пуговичных дел мастер».

Вылезший из канализации разводит руки в стороны.

– Ну что ты, малы-ы-ыш, – подзывает его. – Иди обними-и-и меня. Ты ведь меня искал? Мои друзья-тролли рассказа-а-али!

Следом – смех десятков голосов; сперва сладкий, миг спустя – напряженный.

– Папочка? – Васечка, не раздумывая, кидается в его объятия, воняющие мусором. Папочка гладит его по голове грязной рукой, оставляя чумазые разводы. Васечка, взволнованный, радостный, даже не замечает. Дождь кончился, тени за спиной обрели форму, тучи сдуваются, проклевывается солнце… – Папочка, я так рад, что нашел тебя! Я знал! Знал, что тете Мальвине можно верить! Я…

– А я-я-то как рад, – хрипит он в ответ. Садится перед Васечкой на колени, не переставая улыбаться. Хватает за шею, сжимает. Глаза его наливаются гнойной желтизной. – Не надо мне никакого ребе-е-енка! Не могу я так быть собой доволен! – Хватка все сильнее. – Судит, судит меня совесть! Судит, судит меня Полифем! А я от бабушки ушел, я от дедушки ушел, я от Худощавого и Пуговичника ушел и от Полифема уйду!

В глазах темнеет. Задыхаясь, Васечка зажмуривается, чтобы не видеть злобного, испещренного каменными морщинами, запачканного лица папочки. Слышит знакомые полушепоты: «Ну, засекайте – итак, айн, цвай, драй!»

И папочка вскрикивает, папочка шипит, папочка ослабляет хватку, папочка замирает. Когда все стихает – только птицы вновь поют после дождя, сладко, будто не видели ничего, – Васечка открывает глаза.

Перед ним – застывшее в камне лицо папочки; весь он окаменел в солнечных лучах.

Кто-то кладет Васечке на плечо костлявую руку в кожаной перчатке – Васечка косится на нее – и шепчет ласково:

– М-да, вот Полифем и настиг его. Danke scho..n, старый друг, а то мы уже и заждались. – Некто помогает выбраться из каменной хватки. Васечка до сих пор старается не смотреть на незнакомца. Стоит с открытым ртом. Голова кружится. – Нельзя троллям разгуливать днем, солнце их погубит, в его свете не сбежать от совести. А как Ванечка пытался, ой! Любо было наблюдать!

– Даже на переплавку… – хрипит второй, положив ледяную, металлическую – чувствуется даже через ветровку – руку Васечке на второе плечо. – Такой не сгодится… тьфу! Погнутся все ложечки, надломятся пуговички, полезные предметы станут бесполезны!

И прежде чем потерять сознание от потрясения, Васечка видит будто бы тень гиганта, заслоняющего дома, желтоватое солнце, горизонт и весь мир. И хочется скукожиться, запереться внутри себя, не выбираться, пока не ответишь на два вопроса:

«Кто я?» и «Что творю?»

И тогда, может, гигант кивнет в ответ – и подмигнет единственным лунным глазом размером с планету.

Блуждающие герои: немного о трикстерах

На первый взгляд кажется, что Пер Гюнт и Одиссей, стоящие рядом, – это сюжет какого-нибудь артхауса. Или новая часть «Шрека», где создатели вышли за рамки европейских сказок. Но все куда веселее! У этих двоих много общего, если присмотреться внимательно.

Оба они – герои-трикстеры.

Есть, правда, нюансы.

Образ трикстера, плута и озорника, не принимающего правил и нарушающего табу (будь то законы племени или божественный порядок, как в случае с небезызвестным Локи), зарождается в мифологии. Притом встречается не только в развитых цивилизациях, но и, например, у народов Океании.

Трикстер стремится разрушить существующую систему, но проблема в том, что он не может предложить ничего взамен, он «не хорош и не плох, он – орудие, предназначенное для обновления прогнившей системы