Водяной 4 - Константин Паули

— Переносится? — уточнил я.

— Да. На Новый год, — ответил Виктор. — Павел Семёнович попросил. Хочет этим мероприятием наполнить новогодние празднования в посёлке.

— Это он, конечно, хитрый жук, — усмехнулся я. — Но мы же в сущности одно дело делаем.

— Какое дело?

— Как какое? Делаем нашу жизнь лучше, конечно же.

— Никогда об это не думал, Вадим. В общем, он меня официально назначил ответственным за ДК, типа заведующего, у меня даже небольшая зарплата от администрации. И теперь наш концерт — это будущая новогодняя программа и концерт ко дню открытия одновременно. Два в одном.

Я кивнул. Конечно, Мегалиту нужны положительные эмоции и чем раньше ДК заработает, тем лучше. С другой стороны, Новый год в плане радости — это как Чёрная пятница для маркетплейсов.

Ничего, подожду. И Мегалит подождёт. В ситуации, когда много лет дела шли плохо, а теперь понемногу улучшаются, надо проявлять терпение. Шаг за шагом, кирпичик за кирпичиком. Нельзя просто щёлкнуть рубильником, чтобы Колдухин стал княжеством Монако.

— И ты, — Виктор улыбнулся, — тоже приглашён. Народ этого не знает, ты остался в тени, словно ДК — это не твоё достижение. Это как-то несправедливо.

— Вить, я делал это не ради славы, я вообще человек скромный. Не надо меня «светить», мне Мария Антоновна зарплату снизит, решит, что много зарабатываю.

— Понимаю. Без проблем. Но если ты хочешь спеть, мы тебя включим в программу, порепетируешь, исполнишь. Есть идеи с чем тебе выступить?

В голове сама собой всплыла преследующая меня старая песня:

'Я Водяной, я Водяной,

Никто не водится со мной…'.

Я живо представил себя на сцене, в свете прожекторов, перед всем населением Колдухина. Видел лица, глаза, ожидание, внимание. И понял, что очень и очень не хочу этого. Водяной — существо не особенно публичное. Не даром Водяные в прудах сидят и не отсвечивают. Мне проще пять раз с бесами сразиться и пару раз с фанатиками, чем оказаться на сцене.

Некоторые люди созданы выступать на сцене. Другие — быть в зале.

— Нет, — сказал я Виктору, который ожидал моего ответа. — Мне медведь на ухо наступил. На каждое. Два медведя! Но на концерт я обязательно приду. Спасибо за приглашение!

Распрощавшись с обитателями ДК, я направился на работу. В несколько заходов перенёс мешки и короба из райцентра, сгрузив их в подсобке.

— Так, — Мария Антоновна поправила очки, скептически глядя на груз. — Давай сюда накладные, Вадим, я их проверю. А заниматься разбором этого Эльбруса будем завтра. Приходи с утра пораньше, поработаем. А сейчас можешь быть свободен.

— Спасибо, Мария Антоновна, Вы — лучший начальник на свете!

— Ой, иди уже, Вадим, пока я не передумала.

* * *

Руслан сидел в подвале на краю дивана. Просто сидел. Руки сложены на коленях, взгляд — в одну точку на стене. Не в смартфон, не в телевизор, а просто на стену. В одну точку.

Я знал этот взгляд. Так смотрит уставший от жизни человек, который потерял всё. Кто вышел из дома и потерял себя, кто разочаровался в жизни и даже сил не осталось злиться на весь мир.

Так выглядит несчастный, который тонет внутри самого себя.

— Руслан? — позвал я.

Он дёрнулся, выходя из заторможенного состояния, и повернулся ко мне. Попытался улыбнуться — получилось что-то вроде гримасы:

— А, Вадим. Привет. Как там дела на работе?

— Нормально, — сказал я. — Что случилось?

— Ничего.

— Руслан, — с нажимом спросил я, однако от этого оборотень ещё больше замкнулся в себе.

— Правда, всё нормально, — пробормотал он и повернулся к стене.

Кузьма играл на полу с заводной игрушкой, курочкой, которая ритмично наклонялась и изображала, что клюёт зёрнышки. У игрушки кончался завод, домовой заводил её снова. Кузьма был так увлечён, что никого и ничего не замечал. Домовые вообще живут в своём потоке времени: если в доме всё цело и есть печенье с молоком, значит, всё прекрасно.

Я подошёл ближе, присел на корточки перед диваном, чтобы оказаться на одном уровне с Русланом.

— Русик, ну я же вижу, что что-то случилось.

Руслан молчал. Его губы дрожали — почти незаметно, и всё же я рассмотрел. Потом он выдохнул, долго, как будто выпускал из себя нечто тяжёлое и ядовитое.

— В том-то и дело, — произнёс он тихо, — Что не случилось. Ни-че-го.

Я не стал это комментировать. Если человек начал говорить, его стоит молча послушать.

— Я же оборотень, — продолжил Руслан, и голос его зазвучал глухо, как будто он говорил из-под воды. — Я понимаю, что должен превратиться в волка. То есть, в барсука, конечно. — Он попытался усмехнуться, но получилось криво. — Но этого не происходит. Более того…

Он замолчал, сжал кулаки.

— Меня разрывает изнутри, — выдавил он. — Меня ломает, как от наркоты, только наоборот. Кстати, дури вообще не хочется. Понимаешь? Ни грамма. И это странно, потому что раньше хотелось. Ничего не понимаю. Что со мной? Мне плохо и страшно, Вадим. Мне очень страшно.

Я посмотрел на него. На его руки, которые он старался куда-то спрятать, и на глаза в которых за равнодушием пряталось отчаянье, которое бывает, когда не знаешь, что творится с твоим собственным телом.

У него всё шло наперекосяк, а он не мог на это повлиять, или хотя бы понять.

— Жалеешь, что стал оборотнем? — спросил я мягко.

Он вздрогнул.

— Да, — прошептал он. — Конечно, блин, жалею. Увязался в эту секту, испортил себе жизнь. Я не просил об этом. Я не хотел. Просто…

— Это не был твой выбор, — сказал я. — И это важно понимать, Руслан. Большинство двоедушников становятся таковыми помимо своей воли.

— И ты? — осторожно спросил он.

— И я. Как же иначе? Такова судьба. Никто не приходит в такую жизнь, потому что подал заявление в волшебную академию. Укус. Проклятие. Ошибка. Случайность. Несчастный случай, — я встал, протянул ему руку. — Но это не значит, что с тобой что-то не так. Это значит, что тебе нужна помощь.

— Какая помощь? — спросил он, и в его голосе забрезжила надежда.

— Давай попробуем решить хотя бы одну проблему. С оборотничеством, — сказал я. — Не сказать,