Искусственные ужасы - Борис Хантаев

ним наедине, страх овладевал телом, душой и разумом. Она почти научилась с этим жить. Если не считать того, что ей приходилось замазывать синяки под глазами и начинать каждый день с пары литров кофе.

Всё чаще Ланге задумывалась о том, что же всё-таки она тогда сделала. Почти уверенная, что в тот вечер совершила преступление, Эмилия не решалась спросить напрямую у Брауна, кто такой Вилли, и продолжала избегать актёра. Только Адольф не оставлял попыток заговорить с ней вне сцены, но Ланге пресекала это, каждый раз сбегая. В конце концов он оставил её в покое – наверное, подумал, что она просто не в духе. Только всё было намного серьёзнее.

Противоречивые чувства разрывали её. С одной стороны, благодаря ритуалу теперь любой текст оседал в её голове и воспроизводился по первому требованию, с другой – терзало чувство вины за содеянное, выжигая внутри дыру размером с пшеничное поле. Ничто не могло оправдать её, если в тот вечер пострадал кто-то невиновный. Пусть её обманом заставили сделать что-то, теперь это на её совести. А на руках чужая кровь. Может быть, ночные кошмары не такая большая плата за чужую жизнь?

Она припарковала красный Opel Corsa и вышла. Рядом с её домом стоял мужчина.

– Ты в опасности. – Серьёзный тон незнакомца заставил её остановиться.

Это был немощный, исхудавший пожилой человек. Сложно было понять, сколько ему лет. Шестьдесят? Больше? Седые тонкие волосы с залысинами по бокам лба, глубокие морщины на лбу, вялые губы и дряблая, в пигментных пятнах кожа выдавали возраст.

Только вот его глаза – что-то было в них не так. Как будто на неё смотрели глаза не старика, а юноши, ещё не успевшие потерять свою яркость. Было ещё что-то необычное в них, но что – она никак не могла понять.

– Тебе нужно кое-что знать. У себя под сердцем ты уже носишь дитя. Но твой ребёнок – сущее зло, готовое переродиться. И имя ему Роберт, – глуховатым, но спокойным голосом произнёс он, и ей подумалось, таким можно рассказывать детям сказки. – Ты родишь прямо на сцене во время премьеры спектакля.

Она не собиралась ему отвечать. Какому-то сумасшедшему старику, несущему сущий бред. Но что-то заставило её заговорить.

– Нет, это невозможно! Я не могу быть беременной. Я бы знала об этом. К тому же я принимаю противозачаточные. Это исключено.

– Послушай, милая, таблетки тут не помогут. Ты потомок Оделии, и именно поэтому тебе предложили роль в пьесе. В тот момент, когда ты согласилась на главную роль, внутри тебя зародилась жизнь.

– Что за чушь вы несёте? – Она хотела уйти, но что-то её останавливало.

– Откажись от роли и…

– С чего бы?!

– Прошу тебя, Эмилия…

Она хотела спросить, откуда он знает, как её зовут, но вспомнила, что сейчас только отшельник или монах не знает её имени.

– Умоляю, откажись и сделай аборт. Твоя жизнь только в твоих руках.

– Но я не беременна, – возразила Эмилия, однако незнакомец только покачал головой и, повернувшись, пошёл прочь.

А Ланге осталась стоять и смотреть ему вслед, думая, что он просто выживший из ума старик. Стоило ему скрыться из поля её зрения, к горлу подкатила тошнота. Она схватилась за забор и наклонилась. По телу прокатилась волна жара, и её вырвало прямо на газон остатками обеда. Горло саднило, а жар сменился ознобом. Она сглотнула кислую слюну и, выпрямившись, быстро задышала.

Дальше всё было как во сне. Она не помнила, как добралась до аптеки, чтобы купить тест, и как потом оказалась дома. Запомнила только две злосчастные полоски и себя, сидящую в слезах в ванной комнате.

Сцена 7

8 мая 2018 год

1 месяц и 6 дней до премьеры

Дела на сцене шли лучше не придумаешь. Все актёры справлялись со своими задачами. Репетиции проходили без каких-либо заминок. Просто мечта любого режиссёра. Но на душе у Густава Фишера всё было не так радостно. Он практически не спал и очень мало ел. Всему виной были кошмары, которые преследовали его по ночам, и дневные видения. Подозрение, что он сходит с ума, становилось всё оправданнее. Ему следовало обратиться к врачу. Давно пора было это сделать, ведь некоторое время назад он пытался себя убить.

Сейчас же Густав ставил пьесу без названия и автора, которую ему подбросил странный официант, на деньги человека, называвшего себя Ангелом, но внешне похожего на жуткого демона. Всё это походило на бред сумасшедшего.

Именно поэтому Густаву так нужны были ответы, но Ангел, который присутствовал на каждой репетиции, их не давал. Он лишь говорил, что всё идёт так, как и должно, что искусство не нуждается в ответах, ему нужны лишь талант и гений. Но Фишеру уже было мало этих слов. Он больше не мог слепо верить в то, что ему говорят. Предчувствие, что его семье грозит опасность, всё изменило.

Слова, которые Ангел произнёс при их первой встрече, всё чаще стали всплывать в его голове: «Если вдруг что-то пойдёт не так и постановка не состоится, то умрут все, кого вы знаете. Все, кого вы хоть раз встречали на улице, с кем говорили. Все, кого вы любите и кого уже забыли. Ваши друзья, знакомые и просто прохожие, которым не посчастливилось вас встретить. Они все умрут».

Что, если эти слова имели под собой какой-то вес, а не были просто угрозой? Как только он начал работать над постановкой, с ним связался один профессор. Его звали Франциск Морец. Этот мужчина жаждал прочитать пьесу, которая чудесным образом попала в руки Фишера. Он говорил, что всю свою жизнь посвятил изучению некоего Роберта – сущего зла, одержимого искусством. По словам профессора, пьеса, которую ставит Густав, напрямую связана с рождением этого зла, и в ней заключена невероятная сила. Он считал, что ставить её в Германии – самая большая ошибка в истории человечества. Его слова казались каким-то безумием, а отдавать безумцу то, что должно принести тебе грандиозную славу, было плохой идеей.

Многие журналисты и критики названивали Фишеру, желая заполучить копию этой пьесы. Именно поэтому было так важно, чтобы никто ничего не знал вплоть до самой премьеры. Но, начав собирать информацию о Франциске Мореце, Густав понял, что поспешил с выводом. У профессора было несколько дипломов о высшем образовании, причём полученных в разных странах, и учёных степеней. Он много путешествовал и знал латынь. Главной темой исследований Мореца был и вправду Роберт, он раньше раз в месяц вёл о