Тихое - Евгений Огнев

порядке. Что там не проявляются изгибы длинных пальцев с толстыми суставами, не проступает силуэт изогнутых когтей. Стекла оставались стеклами. Но это в моем номере. Ужас шептал мне, что там, в остальных номерах, могло твориться черт знает что. Любое из окон этого здания могло сейчас неслышно прогнуться, потому что неведомая лапа начала выдавливать его изнутри. Нечто могло вылезать в наш мир прямо сейчас, грузно падать на пол, пока остатки гибкого, дошедшего до жидкого состояния стекла медленно сползают с него, а местами застывают прямо на коже этого незваного гостя. Может быть, он… оно уже встает с пола, расправляя отвратительные, пригодные лишь для убийства конечности. Там, в той комнате, ужасно пахнет – чем-то бензиновым. Поскольку ад, из которого вылезло это создание, пахнет именно так. Воздух там пропитан химическим ядом, и его пары проникли в наш мир вместе с его мерзким обитателем.

Сейчас, пока я говорю по телефону, оно прислушивается ко мне и медленно приближается, готовое напасть.

– Я в Тихом, мам, – произнес я почти шепотом.

В следующее мгновение из трубки раздался крик. Протяжный, наполненный ужасом, вызвавший у меня дрожь, и вся моя воля уходила на то, чтобы не закричать самому.

Наконец крик прекратился. Я услышал всхлипы. Она истерично рыдала, и будь я проклят, если не рвала на себе волосы: в том состоянии, в каком она сейчас находилась, это было бы неудивительно.

– Нет, Саша! Нет! Я же увезла тебя! Я увезла! Саша, я же тебя увезла, – сквозь слезы повторяла она снова и снова.

Я попытался собраться, отбрасывая жуткую фантазию о чудовище, которое проникло в здание через стекло:

– Мам, все хорошо, я в порядке. Но… Расскажи все, что знаешь об этой секте. Это очень важно…

Послышались гудки.

* * *

Пашка поверил. Не понимал – мозг подкидывал объяснения, одно тупее другого, – но верил.

Он стоял и ждал ее в темноте, на том самом месте, где увидел самого себя из прошлого. И она пришла. Выглядела точь-в-точь как в их первую встречу, будто пару минут прошло. Хлопнула ресницами, улыбнулась, взяла его за руку и повела за собой, качая бедрами в такт шагам. Пашка засмотрелся на нее, и она, заметив это, засмеялась. Посмотрела на него так, что фотографу стало ясно – все, чего он хочет от нее, он получит.

Поэтому вопрос, который мучил Пашку, пока он ее ждал, так и не прозвучал. Он не спросил, что все это, черт возьми, значит. Не стал допытываться, почему видел самого себя, спускающегося к Стройке.

Он покорно пошел за ней, и скоро дома Тихого остались позади. В лесу она нежно, но уверенно направляла его: подталкивала в сторону, чтобы он обошел торчащую из земли кочку, или тянула на себя, чтобы его нога не соскользнула в болотистую лужу. Земля с каждым шагом становилась все более влажной, а этих затянутых листвой маленьких водоемов становилось все больше. Пашка и днем провалился бы тут раз сто, а она даже ночью точно знала, куда наступать.

Луна не помогала – ее закрыли густые кроны деревьев. Ветер усиливался. А вскоре и вовсе пошел дождь.

Но Пашка на мокрые капли внимания не обращал, он словно был под гипнозом. Девушка была прекрасна, она желала его, и уж он-то ее, конечно, тоже. И скоро, может, она станет его.

Пашка даже не спросил: «А куда это мы идем?», лишь подумал, что неплохо было бы это сделать. Но грудь незнакомки вновь поднялась на вдохе, а чувственные губы снова превратились в улыбку, и мысль улетучилась, как бывает у засыпающего. Когда уже не можешь контролировать то, о чем думаешь: образы уносят тебя далеко, и не тебе решать, что увидишь в следующее мгновение.

Капли били по темечку все настойчивее, а ветер обещал опрокинуть Пашку в болото, когда они вышли к невысокой скале, возвышающейся над запрудой. В темноте и нарастающей буре он не увидел бы ни скалы, ни окружавшего ее пейзажа, не случись в этот момент вспышки молнии.

В скале было метра три высоты, не больше, ее каменная поверхность ощущалась чужеродно. Здесь, среди воды и зелени, голый камень казался гостем из иных миров. А еще в скале имелся темный провал, и даже молния не смогла заполнить его светом. Именно туда, в ту пещеру, и вела его обнаженная незнакомка.

И вновь он не испугался, лишь подумал о том, что стоило бы. Но когда ее рука нежно коснулась его головы, заставляя пригнуться, когда она уверенно повела его за собой, он снова забыл, что собирался испытать страх.

Свет ослепил Пашку, а резко прекратившийся ветер и нахлынувшие звуки – дезориентировали. Он закрылся от света рукой, а звуки стали складываться в пение. Не в привычное современное, а в древнее, как род людской, завывание под ритмичные удары барабанов.

Пашка замер. Он отказывался верить глазам. Зашли в пещеру в скале. И вышли из нее. Но не было бури и ветра. Вместо мокрой прохлады на него навалилось душное тепло, а запахи болота теперь показались цветочными и пряными.

Перед ними сидели полуголые люди, сгрудившиеся вокруг костра. Кто-то из них разделывал мясо, кто-то затачивал наконечники стрел, иные просто глазели на огонь, но все пели. Пашкин разум, все еще в тумане, подкинул было мысль, что это могут быть актеры, а все вокруг – часть какого-то розыгрыша, но даже и эта мысль мгновенно улетела в небытие. Фотограф знал, что они настоящие. Так же, как знал, что сегодня снова встретит ее.

Незнакомка подвела его ближе, и племя заметило их. Они поднимали головы один за другим, улыбались ему и ей, а затем возвращались к пению как ни в чем не бывало.

Она же повела его к кипе веток и листьев, что на проверку оказалось прикрытым ими шатром. Внутри было просторно, пахло сладостью, но не приторно. Свет от костра плясал на ткани, образующей стены. Она нежно толкнула его, заставив лечь на пол. Стянула обувь, принялась за штаны. Скоро Пашка оказался без одежды, а уже в следующее мгновение она оседлала его.

Девушка громко стонала, а пение усилилось. Оно становилось объемнее и настойчивее с каждым движением ее бедер. У Пашки было много женщин, но ни с одной он не чувствовал это так ярко. Будто бы она делилась с ним частью своего удовольствия, он чувствовал, что наполняет ее, и одновременно испытывал чувство наполненности. А потом полог шатра распахнулся… и вошла она. Почти такая же, разве что прическа была немного другой. За ней