Тихое - Евгений Огнев

Да, она умерла именно в момент его звонка.

* * *

Здесь пахло пылью, большая часть лампочек не работала, а экспонаты, хоть и аккуратно и явно с любовью расставленные, на взгляд любого туриста, показались бы в большинстве своем хламом: действительно ценные вещи уехали в Черметск, а то и в Москву. Здесь коллекция сохранилась исключительно по остаточному принципу.

– Молодой человек, вы себя точно хорошо чувствуете? Может, воды? – Старушка в аккуратных, каких-то даже аристократических очках смотрела на Пашу с сочувствием и без намека на осуждение. Мол, понимаю, жизнь тяжелая, вот и доконала тебя.

Фотограф представил, как он сейчас выглядит: грязный, сальные волосы стоят на голове неухоженным кустом, глаза лезут из орбит.

– Нет-нет, я…

И он не нашел продолжения фразы. Сказать «в порядке» означало солгать. А врать милой бабушке, работающей в том, что было одновременно и библиотекой, и музеем Тихого, ему совсем не хотелось.

Пашка, пожалуй, впервые добровольно пришел в музей. Не чтобы впечатлить очередную пассию – бывали у него такие одухотворенные, с которыми приходилось делать серьезное лицо и долго кивать, слушая пространные рассуждения о высоком. Нет, сейчас он пришел сам и для себя.

Пашкин взгляд метался между луками шусов и картиной, что висела с краю стены.

– Это Иван Давыдыч Постников написал, – перехватив его взгляд, прокомментировала старушка. – Очень талантливый художник из Санкт-Петербурга, его картины даже в Германии выставляли. В восьмидесятые он путешествовал по маленьким деревням и селам, набирал материал для серии картин. И вообще-то нигде не писал, только наброски делал. А тут… так его поразила одна легенда шусов. Это я ему ее рассказала, вот как с вами сейчас, прямо тут, на этом самом месте с ним разговаривала. Он заперся в гостинице в своем номере на неделю, а потом приносит вот эту красоту. Дарю, говорит, музею, вы представляете!

– Потрясающе, – на автомате произнес Пашка.

– Ну, в то время мы эту картинку, конечно, не смогли выставить. Классикам обнаженку еще прощали, а вот советским художникам – сами понимаете.

– Как ее зовут?

Вопрос застал старушку врасплох.

– Девушку с картины, вы имеете в виду?

– Да.

Старушка пожала плечами:

– Тут, боюсь, я вам не подскажу. Да и не только я, этого никто не знает. Ее имя в легендах шусов не упоминается, что просто удивительно. Она же едва ли не главный герой всех их преданий. Она была их колдуньей или ведуньей, опять же – специальным словом они ее не называли, говорили просто она, и всем понятно было, что это вот именно про нее речь. Она и огонь научилась добывать, и остальных научила, конечно. И оружие делать, и как рыбачить, в общем, все знания шусов – они от нее пошли. И представления все их о мире и о конце света. А узнала она это все и всему научилась, потому что однажды нашла пещеру, где живут боги. Было у шусов такое представление, знаете, что через особую пещеру можно попасть в мир богов, который точь-в-точь как наш, но не совсем.

Пашка разглядывал полуголую девушку в центре картины. Художник не угадал: у настоящей волосы были темнее, почти черные. Черты лица были тоньше, да и с грудью Постников переборщил. Но главное, художник не знал о том, что с ее лица никогда не сходила легкая полуулыбка. Будто все на свете она уже знает и ничем ее нельзя ни напугать, ни удивить.

– А одного из богов она однажды привела к племени, так? – спросил фотограф.

Позади девушки находилась фигура крупного мужчины. Художник, конечно, не знал, как выглядит Пашка, и сходства не было ни малейшего. Но у него все равно бегали мурашки по спине от осознания, кого именно пытался запечатлеть этот Постников из Петербурга.

Старушка усмехнулась:

– Ну, наверное, все-таки не однажды. Хотя в легендах говорится, что за одну ночь она зачала от него двенадцать детей, но это метафора, надо думать, какая-то сложная. Сама-то она никакой богиней не была, и вряд ли бы в ней, простите, столько поместилось.

На картине девушка сидела, прижав к себе одного из младенцев, остальные одиннадцать расположились рядом, у ее ног. Пашка вспомнил, как это было на самом деле. Пряный запах, пение племени и ее… двенадцать ее лиц разного возраста: от совсем еще юной, какой она встретила его у Стройки, до взрослой женщины с первой седой прядкой.

В какой-то момент он уснул в том шатре, укутанном ветками и листьями. Разбудил его детский плач и утренний холод. Когда он оделся и выбрался на улицу, небо уже начало светлеть. Пашка ожидал, что не увидит ничего, что окажется в болотистом лесу один, что все случившееся останется лишь наваждением. Но она была там. И ее одиннадцать копий тоже. И все они сидели с младенцами на руках, а люди из племени не могли от них оторваться – играли, показывали детишкам рожи, бормотали что-то на своем странном языке и смеялись. Та, что была самой молодой, та, что привела его сюда, отдала своего ребенка в чьи-то заботливые руки и увела Пашку к самой пещере.

На картине эта пещера изображалась как могучий провал, обрамленный столбами с языческими символами. На самом деле в свете солнца она оказалась даже меньше, чем виделась ночью: всего лишь крупный булыжник, торчащий из земли, в основании которого имелся узкий лаз. Пробраться в него можно было лишь сгорбившись. Она снова заботливо придержала его голову, чтобы он не ушибся, и отправила в пещеру.

Он ожидал, что вернется домой, но вместо этого…

* * *

– Саня, это был я. Вон тот мужик на картине. Бог, которого она привела и от которого у нее двенадцать детей, – это я.

Саня стоял рядом с Пашкой, не понимая ни слова. Фотограф уставился на какую-то странную пародию на мадонну с младенцем или что-то вроде того. Только младенцев было много, позади «мадонны» стоял мужик, а за ним виднелась какая-то жуткая пещера.

Сам журналист оказался здесь едва ли не чудом. Он уже собирался покинуть гостиницу, когда заметил: на Пашкином ноутбуке было еще кое-что. Под иконкой браузера стояла отметка, означающая, что он хоть и свернут, но активен. Саня развернул программу и тут же увидел кучу вкладок с поисковыми страницами. Пашка искал все, что связано с шусами. На последней вкладке была карта и адрес: как оказалось, постоянная выставка с различными предметами этого исчезнувшего племени находилась в музее Тихого. Который располагался на втором этаже Дворца культуры.

Пашка подошел ближе к