Тихое - Евгений Огнев

Не смотри так, говорю же – тогда они в наш мир еще не лезли, и мы не видели, что они из себя на самом деле представляют. Не понимали, что не в рай мы открываем ворота, а в самую настоящую преисподнюю. А когда впервые увидели… уж и поздно было. Все, с тех пор и они к нам дорожку нашли. Дура я, – добавила мать тише, усаживаясь рядом с внучкой, – что про кровь тебе рассказала. А еще больше дура, что позволила ее Маришке дать.

Этой ночью, в минуты отчаяния, Ирина и сама ловила себя на такой же мысли. Стоило ли идти на этот ужасный эксперимент? Видеть, как дочка превращается в зверя. Не знать, когда это кончится и кончится ли вообще. Или теперь судьба ее дочери – выпустить этих тварей в наш мир? Мерзостней, которые уж непременно и ее сожрут, и всех, кто будет рядом.

Но сейчас, глядя, как девочка сопит в своих тяжелых снах, она и подумать не могла, чтобы дать ей умереть. Нет уж, пускай мать и говорит, что они сгубили душу ребенка, спасая жизнь, ну и плевать. Плевать! Вот она, Маришка, – живая, и это самое главное. А все остальное… ну и будь оно все проклято. Главное, чтобы Маришка дышала.

– Если ночью опять полезут? – спросила Ирина.

– Значит… значит, просто так уже не отстанут. Значит, больно уж близко какие-то из этих тварей, бродят в своем зазеркалье, невидимые нам, но рядом с Маришкой. И уж пока не пожрут, не уйдут.

Ирина, до этого державшаяся, почувствовала, что горло сдавило, а из глаз потекли слезы.

– Господи, пусть все закончится! – закричала она, уткнувшись лицом в одеяло, которым была укрыта дочка. – Боже, пожалуйста!

Ирина почувствовала прикосновение. Мать положила руку ей на плечо и смотрела с сочувствием. Открывала рот, чтобы что-то сказать, но не находила слов утешения.

И Ирина вдруг поняла, что, как бы они ни ссорились, сколько бы ни говорили друг другу ужасных вещей и сколько бы обид ни таили друг на друга за все эти годы… ее мать смотрела на нее так же, как она – на Маришку. Как бы ее дочь ни пугала ее, какую бы боль ей ни причиняла, она все равно готова была отдать что угодно ради ее жизни. И где-то за оболочкой зачерствевшего сердца матери Ирина увидела себя, смотрящую на Маришку. И потому прижалась, обняв маму. И разревелась так, как не делала уже долгие годы. Почувствовала, что и маму трясет в беззвучных рыданиях.

* * *

Саня обнаружил себя лежащим на лестнице Дворца культуры. Пашка отчаянно бил его по щекам. Для убежденности, видимо, хлестнул еще разок, даже когда Саня уже явно очухался. Потом здоровяк помог журналисту выбраться из здания на свежий воздух. Собственные крики из прошлого отпускали его. На мгновение стало легче… Всего на мгновение.

– Паш, у меня мама умерла. – Саня был уверен, что скажет это спокойно, но под конец фразы голос надломился.

– Саня… Ты… – Здоровяк присел рядом. – Соболезную. Блин, ну теперь точно в Москву надо ехать…

– Нет! – Саня и сам не ожидал от себя такой резкости и увидел ошалевшее лицо приятеля. Вытер слезы, продолжил спокойнее: – Нет, Паш. Надо успеть…

У него еще пара часов, максимум день. Как только шеф добьется того, чтобы их выпустили, им придется уехать немедленно. Неприметный мужчина в выцветшей рубашке вышвырнет их из Тихого тут же, чтобы не путались под ногами. И уж конечно, какую бы Саня ни выдумал причину, почему им нужно здесь задержаться, ну хоть еще на часик, фээсбэшник в нее ни за что не поверит. Поэтому, если и есть хоть какой-то шанс понять, какого черта тут происходит, времени у них осталось где-то в районе чуть меньше, чем ни фига.

– Я правильно ее понял? – уточнил Саня. – Стяжкин жив, но он…

– Ага, – буркнул Пашка, помрачнев еще сильнее. – Вот так совпадуха, конечно.

Саня согласно кивнул, но это только для вида. Вряд ли это совпадение. В Тихом завязался тугой клубок, и все, что здесь происходит, отзывается по всей ниточке. Это не значило, что все имело свою цель, не значило, что имелся какой-то грандиозный план, который должен был к чему-то привести. Но это значило, что линии жизней здесь сплелись так тесно, что пространства для совпадений уже просто не осталось.

– Идем тогда, – сказал Саня, поднявшись.

Пашка посмотрел на него удивленно:

– Ты серьезно?

– Он – последняя зацепка, Паш. Он же мент, не может быть, чтобы он просто забил. Он точно что-то слышал, что-то видел и что-то думал на этот счет. Если мы и сможем узнать… не знаю, ну хоть что-нибудь, так это у него.

– А Иван Иваныч? – Пашка шел ва-банк. Это явно была последняя отчаянная попытка хоть как-то отговорить Саню от похода, но тот не повелся.

– Пока мы разговариваем, Михалыч обрывает телефоны всех своих знакомых, у кого есть хоть какая-то власть. Так что через пару часов этот хрен нас отсюда сам пинками выгонит.

Журналист спустился по ступенькам и пошел по раздолбанным плиткам площади Тихого. И хотя всем своим видом показывал, что, если надо, пойдет и один, но облегченно выдохнул, когда услышал, что Пашка его догоняет.

До места добрались быстро – днем это не составило труда. И хотя остальное Тихое хоть как-то да поменялось, пусть в основном и в худшую сторону, Стройка осталась такой же, как в его детстве.

Недострой все так же белел разложившимся скелетом левиафана, выброшенного на берег. Это оставленное здание, как и его собратья по всему Тихому, давило на Саню все его детство, чего он, кстати, долго не осознавал. Уже в Москве, однажды проходя мимо стройки, Саня вдруг внутренне похолодел. При виде торчащих арматур, голого остова, валяющихся повсюду плит перекрытия он вновь испытал чувство безысходности, брошенности и ненужности – то самое, что вызывали у него недострои Тихого. Но тогда, в Москве, он услышал крик, стуки молотков, гул моторов крана и машин. Увидел людей в касках, деловито снующих тут и там, и от сердца у него отлегло. То здание, напротив которого он стоял в тот теплый московский вечер, не было оставлено людьми. Они заботливо помогали ему вырасти и воплотиться. А значит, и все это место, и город – не просто доживают, а живут, смотрят в будущее. И оттого Москва тогда стала для него уютной, и он впервые ощутил себя дома.

Но ничего подобного Саня не чувствовал сейчас, глядя на торчащие из воды стены Стройки.

– Твою