Тихое - Евгений Огнев

его спрашивали насчет отца, Саня всегда говорил: «Отец умер», и у всех хватало такта промолчать и не спрашивать о причинах. А он, и сейчас Саня это понимал, и не смог бы ответить. Он понятия не имел, почему отец на том свете. Это был просто факт: они уехали из Тихого, потому что отец умер.

– К вам в дом залез этот маньяк… Или, может, маньяки: люди-то говорили, что один бы такое не мог сделать. Ну, и вы ж не первые были, до этого еще ученого убили, который к нам приехал и проповедовать начал свою там… не знаю, тебе виднее что, твои же родители к нему ходили. Его-то, впрочем, не жалко! – И тут же спохватилась: – Нет, чисто по-человечески-то, конечно, жаль, никто такого не заслуживает. Но он приехал, взбаламутил людей ерундой как-то… А вот отец твой хороший был человек. Даже алкаши местные и хулиганы его уважали. Так что ужасно, что его так…

– Что? – Саня чувствовал, что реальность покидает станцию, а его с собой забрать забыла.

– Ну да… Маньяк этот вас-то с матерью дома не застал, слава тебе господи, а вот отца вашего… Ой, там ужас был – что у того ученого в доме, что у вас… По глупости я тогда поспрашивала, чего там в домах увидели, а мне, конечно, все порассказали, кошмары потом снились. А Стяжкин-то, который с твоим отцом работал, он, конечно, все своими глазами видел. После того и начал пить как сумасшедший. Допился до такого скотства, что лучше б помер… Совсем человеческий облик потерял…

«Открой, мам!» – закричал маленький Саня в голове Сани взрослого. Он слышал, что Пашка о чем-то еще говорит со старухой, но самого его начало отключать. Зрение сужалось, превращаясь в тоннель, на одном конце которого был он, а на другом – весь остальной мир. Но темный этот тоннель был слишком длинным, чтобы его преодолеть, и с каждой секундой становился все длиннее.

– Где он, Стяжкин этот? – спросил Саня, борясь с головокружением, и услышал ответ…

А потом тьма пошла в наступление.

* * *

Ирина пришла в себя, когда дочка снова забормотала во сне. После безумной ночи она ловила сон урывками, постоянно просыпалась и каждый раз не понимала, где находится и что происходит. Но даже когда памяти удавалось восстановить ход последних событий, сознание отказывалось признать их. Ирине казалось, что последние сутки она живет в кошмаре, который никак не желает ее отпускать. Она прижала к себе дочь, стараясь не разбудить ее. И хотя ненавидела себя за это, пошарив рукой в темноте, проверила – руки Маришки были так же крепко связаны.

Послышались шаги, и мать открыла крышку подпола:

– Вы как там?

Выглядела она ужасно: глаза впали от недостатка сна, на лице набухал синяк, а на шее – тонкие порезы-царапины. Ирина знала, что и сама выглядит не лучше.

Ночью в Маришку будто вселились демоны. Хотя мать утверждала, что это никакое не «будто».

– Их кровь говорит в ней! Зовет ее к ним, а их – к ней! – шептала Валентина, пока Ирина пыталась справиться с сопротивляющейся девочкой.

От окон раздавался звук, словно по ним проводили лезвием, а затем слышались удары. Как всегда, когда твари лезли в наш мир, пахло едкой химозой.

Марина отчаянно тянулась к окнам, билась, царапалась и кусалась.

– Не дай ей коснуться их! – кричала мать и в отчаянии начинала громко молиться. Но не похоже, чтобы молитва действовала хоть немного.

У Валентины не было соседей – давно разъехались. А окна в других частях барака она побила, осколки унесла и выбросила подальше от дома. Когда она сделала это в тот вечер, когда давала Маришке кровь, Ирина решила, что мать окончательно спятила. Но теперь-то она понимала…

– Перестали шуршать и царапать, мерзостни. Можете, поди, вылезать.

Ирина попыталась разбудить дочь. Та лишь бессвязно что-то прошептала, но в сознание не вернулась. Ночь вымотала ее не меньше, чем мать и бабушку, если не больше. Ирина никогда не видела и даже подумать не могла, чтобы ребенок так себя вел. Это была не ее Маришка. Что бы это ни было, это была не она.

Мать помогла вытащить спящую внучку и уложить ее на кровать.

– Все кончилось? – спросила Ирина. И едва не разрыдалась, когда мать отрицательно покачала головой.

– Вряд ли. Посмотрим, что сегодня ночью будет. Но больно уж тянет их к Маришке.

– Надо уйти куда-нибудь подальше от окон, хоть в лес…

– Не выйдет, – отрезала мать. – Тут мы хоть знаем, откуда их ждать. А там им любая лужа сгодится. Им надо такое… где свет преломляется. Что-то такое Алексей Андреевич объяснял: какие-то там эффекты возникают, когда луч проходит через такие поверхности, и вроде бы его свойства там меняются. Только света не слишком много должно быть – потому-то они в сумерках и ночью лезть начинают. – Старуха досадливо махнула рукой. – Ох, Алексей Андреевич… Навлек на нас… И много в чем ошибся. Так что, может, у них и другие способы пробраться сюда есть. Нет, в лесу мы сгинем, точно тебе говорю.

Ирина, у которой уже не было сил даже на то, чтобы стоять, присела на пол рядом с диваном. Машинально начала гладить дочку по волосам, забыв на счастливое мгновение, как напугала ее Маришка.

– Зачем он вообще вызвал их? Как можно было хотеть… призвать таких тварей?

Мать отвернулась к окну, глаза ее заволокло воспоминаниями.

– Да не знал он. Гением себя мнил, да и мы все так про него думали. А он не знал ничегошеньки, лез туда, куда не следовало. Это из-за жены его умершей. Очень он хотел убедиться, что после смерти она не пропала совсем, не исчезла, а хоть что-то от нее да осталось. Он ее душу искал и думал, что нащупал даже. И нас в этом убедил. Он показывал нам… Не знаю, как это описать: мы не то чтобы видели их, тогда еще он не настолько их притянул. Но мы собирались, он гасил свет, направлял какие-то лучи на стекла, а стекол было много: вокруг нас, над нами и под. И вот помещение наполнял такой странный потусторонний свет. Пахло неприятно, ну, ты и сама чуяла, как пахнет, когда они появляются. Но Алексей Андреевич был уверен, что это побочный эффект. И вот мы видели… удивительные краски и силуэты. И он говорил, что это души наших умерших друзей и родных и что скоро, вот совсем скоро мы и общаться с ними сможем. Мы считали их ангелами.